– Ни ты, ни мои дочери к этому не причастны, – сказала она, сжимая кулаки под столом. Здесь кто-то пытается показать, что мы – ничто.
– А если наоборот? – спросил он. – Может быть, хотят показать, что вы всё ещё слишком круты, раз даже на рынке никто не может вас сломать иначе, как через показательный провал?
Она задумалась. В свете лампы её лицо казалось усталым, но красивым в своей выжженной честности: ни грамма макияжа, ни одной ложной морщины – только прямой взгляд и сухая, выверенная речь.
– Ты смешной, Григорий, – сказала она вдруг. – Иногда мне кажется, что ты вообще не отсюда.
– Я и правда не отсюда, – ответил он. – Но вы ведь тоже.
Елена чуть улыбнулась:
– С самого детства мечтала быть москвичкой, а в итоге ни разу не была там по-настоящему дома.
Он взглянул на неё с интересом: впервые за всю их работу она позволила себе минуту человеческой слабости.
– А где был дом? – спросил он, подыгрывая.
Она помолчала, потом сказала:
– Я родилась здесь, в Ситцеве, – неожиданно просто сказала она, и голос её был таким ровным, будто речь шла о погоде. – Мои родители были инженерами на старой ткацкой фабрике. Тогда город ещё не развалился, и все думали, что из их детей обязательно выйдет что-то приличное: врач, учитель, ну или хотя бы бухгалтер.
Она произнесла это слово с какой-то особой интонацией – будто в бухгалтерских буднях всё-таки есть нечто недооценённо возвышенное. Григорий видел, что для Елены это не просто слово, а культурный код: педантичность, выверенность, хрупкое убежище в мире, где всё остальное рушится. Возможно, и её родители когда-то мечтали для дочери именно о таком убежище – хотя бы из прагматизма: в бухгалтерии, как в химии, не забалуешь с результатами.
– Но, когда мне было пятнадцать, родители погибли в аварии, – произнесла она неожиданно тихо, будто боялась потревожить этим память. – Сестра уехала к родственникам, а я осталась здесь одна. Потом были бесконечные переезды: сначала интернат, потом университет, потом вот это всё. – Она махнула рукой в сторону сейфа, будто тот за спиной был и метафорой её личной биографии, и её профессионального кредо.
Григорий не стал уточнять, что значит «интернат»: в таких городах этот термин часто скрывает за собой целый набор унижений, которые даже во взрослом возрасте тяжело пересказывать чужим людям. Он просто сидел напротив, чуть наклонив голову, и беззвучно подтверждал: да, он слышит всё, что она говорит – даже если многое из этого не произносится вслух.
– Честно говоря, если бы не моя первая работа в обычном киоске, я бы, наверное, до сих пор сидела в архиве и боялась делать шаг за порог, – усмехнулась Елена, но смех был какой-то ломкий, незащищённый. – Там, в этом ларьке, я впервые в жизни почувствовала, что могу что-то делать сама, без оглядки на взрослых. Не то чтобы это была работа мечты – больше похоже на выживание, но я научилась там всему: считать наличку, спорить с поставщиками, держать лицо даже когда хочется провалиться сквозь землю. А главное – научилась не ждать, что кто-то придёт и спасёт меня из очередной ямы.