Хотел отказаться — не получилось. Пошел следом. Рюмка, хрустящий огурец, картошечка. Ух, хорошо, совсем как раньше.

Подскочила девчонка — пухлая, румяная, кровь с молоком. Жаждала танца, внимания и мужских рук. Раз просит, почему нет? Обоим хорошо, а потом… будет ли потом?

Она жаждала продолжения: приглашала заглянуть к себе домой, заманивала китайским чаем с плюшками.

Чуть не согласился, передумав в последний момент. Зачем ей вояка, который через неделю уедет на фронт? Пусть вон с пареньком замутит, а я дома полежу. Девушка не слишком расстроилась, помахав мне платочком на прощание.

Прошел мимо отделения полиции, чуть не охнул — то самое, куда меня притащили после стачки с Вербицким. Знакомый УАЗик, схватившийся за сердце СанСаныч, глядел на меня, словно призрака увидал. Круглые глаза, выпавшая махровая тряпица, полетел наземь баллон чистящего средства. Испугался или обрадовался? По лицу и не понять.

— Максим?

Удивление превратилось в улыбку. Не в испуганную, довольную. Будто лично он меня грудью во время атак прикрывал. Выкатился из-за капота, широко расставил руки. Не знаю, как реагировать на этот жест. Ответил на его приветствие дружескими объятиями, старый мент похлопал по плечам. В конце концов, он меня в отделение привез, да не он ТУДА отправил.

Его лицо на миг изменилось, появились тревожные морщины. Отпрянул, словно от прокаженного.

— Ты… ты что же? Сбежал?

В самом деле. Сколько я там пробыл у Бейки? Месяц? Может, чуть меньше — и уже вернулся из десятилетнего заключения.

Вместо ответа достал подписанное Бейкой письмо, протянул ему.

Напялил очки на нос, развернул лист, прочистил горло: ожидал от меня чего угодно, но не такого жеста. Улыбка вернулась на старое лицо.

— Так это про тебя, что ли, по телевизору все уши прожужжали? Ну Макс, ну хват! Знал бы твой отец, сейчас бы мы с ним по чарочке вдвоем разбодяжили, вспомнили былое, эх!

Тут же спохватился, хлопнул себя по коленям.

— Чего ж стоим-то? Айда в машину! Инка-то, ух, Инка-то как обрадуется!

Вспомнил про кошкодевочку. А ведь даже не написал ей, что возвращаюсь домой. Устыдился: она мне письмо прислала, а я ни строчки в ответ.

— А работа?

— Героя с почестями везу! Личным кортежем! Что, как не моя работа, а, Потапов?

Согласно кивнул, нырнул в узкий салон милицейской машины. Надеюсь, хоть без мигалок поедем. СанСаныч тяжело забрался внутрь, завел машину. Радость сменилась молчанием: в настроении старик оказался переменчивей любой девчонки. Хотел завести с ним разговор — ничего не шло на ум.

Вырулили. Машина, скрипя, тащилась по дороге. Встречные водители спешили уступить дорогу — то ли боязни ради, то ли уважения для.