— Меня за тебя жена чуть поедом не съела, Максим.

— Да?

— Она ж тебя еще сорванцом помнит. Сказала, что сгубил мальчишку…

«Вот что, Потапов. Надоел ты мне своими выкрутасами хуже горькой редьки. Пихну тебя сейчас во временную. Бумагу напишу — так, мол, и так. Нет сил терпеть! А там уж — как знаешь».

Слова всплывали, будто из прошлой жизни, звучали отдаленным набатом в голове.

— А я ведь тогда на тебя ничего не писал. Хотел тебе в тот вечер сказать, да как-то все забылось. От расстройства-то.

— А кто написал?

— Вербицкий, что ему в жопе чесалось. Ты сам подумай, Макс: я бумагу на отгул неделями подписываю, подписи от начальства дождаться не могу. А тут вишь — сразу остроухого в погонах прислали!

Да уж, вспомнилось. Не человек — государственная машина.

— Про «где был» уж спрашивать не буду. Сам не захочешь, да и мне на старости ни к чему.

Он прав. Ни к чему.

Уныло смотрел в окно, слушал, как передо мной, словно мальчишка, оправдывается пожилой человек. Чувствовал себя не в своей тарелке.

— Со мной там девушка в камере была.

— Девушка? — нахмурился, не понимая, о чем я. Вспомнив, чуть не отпустил руль. Хлопнул себя по лбу. — А, эта-то? Зеленая, что ли?

— Она самая.

Расстроенно выдохнул, отвел взгляд. Как будто знал следующий вопрос.

— Забрали ее, как и тебя. На сборочный пункт. Говорят, тоже какому-то благородному насажать успела. А уж дальше мне бумаг не носят, не докладывают. А зачем спрашиваешь, понравилась?

Отрицательно покачал головой. Пожал плечами, простому любопытству не нужны оправдания. Хотелось верить, что на нее был спрос, не расстреляли. Интересно, кому из нас повезло больше: ей или мне? Ухмыльнулся, спросил у себя же: откуда столь извращенное представление об удаче?

Москва от привычной отличалась застройкой. Почему-то вспомнил про сказку, рассказанную командующей.

— СанСаныч, а где площадь Восьми, знаешь?

— А ты стервец, Максим! Шутить изволишь? Не я ль тебя еще года три-четыре назад ловил за то, что ты на спор мраморные прелести там мацал?

Напряг чужую память, та была пуста — ничего от нее не осталось. Саныч вдруг унял собственную шутку, вновь прочистил горло. Извинился.

— Прости старого дурака, Максим. Там, откуда едешь, наверное, все что угодно позабудешь, не то что про площадь. Съездить туда хочешь? Тебя надолго отпустили-то?

— На неделю, — ответил лишь на последний вопрос. — Вручат награду, немного отдохну — снова назад.

Старик выдохнул не без сожаления.

Увы, даже героев не отпускают навсегда. Их в особенности, а то ж кто воевать-то будет…

— Ты за Инку-то не переживай, все с ней здесь хорошо, захандрила, правда. Ну, ключи-то у меня есть, приходил к ней, когда придется. С женой говорил: хотели ее к себе забрать. Ты не подумай, не чтоб она у нас убиралась-готовила, но ведь одной ей там страшно! Девчонка-то из твоей квартиры, считай, всю жизнь носа не казала, мира совсем не знает. От реальности оторвана, как школьник!