Владимир слушал друзей, но его взгляд то и дело возвращался к окну. Там, за горизонтом крыш, спала огромная страна, которая сегодня впервые получила интеллектуальную прививку нового типа.
— Это только начало, — тихо сказал Леманский. — Мы запустили механизм, который изменит систему ценностей. Телевидение станет университетом для тех, у кого нет возможности учиться. Мы покажем им космос, микромир, глубины океана. Мы сделаем интеллект самым модным товаром в Союзе.
Степан усмехнулся, потянувшись к сахару.
— А министерские? Небось уже строчат доносы, что мы «мистику» в эфир пустили?
— Пусть строчат, — Владимир отставил стакан. — Завтра Сазонов принесет сводки из Академии Наук. Я уверен, там телефон раскалился. Шепилов будет доволен: мы показали «культурный уровень» без единого упоминания лозунгов. Это — высший пилотаж пропаганды образа жизни, где человек — творец, а не винтик.
Хильда подняла глаза на Владимира. В ее взгляде больше не было страха перед прошлым. Было осознание новой, огромной миссии.
— Какая тема следующей недели? — спросила она.
Владимир подошел к полке, снял с нее томик Циолковского и положил на стол.
— Реактивное движение. Мы начнем готовить их к тому, что небо скоро перестанет быть пределом.
В гостиной воцарилась тишина. Пять человек сидели в круге света, объединенные общей тайной и общим будущим. Покровка спала, но в этой квартире на четвертом этаже уже вовсю работали двигатели новой эры. Владимир чувствовал, как послезнание из тяжкого груза превращается в ясную карту пути. Он больше не просто спасал семью — он строил цивилизацию, где свет из телевизора не ослеплял, а освещал дорогу.
Четвертый том перевалил за важную отметку. Наука стала достоянием миллионов, а Леманский — режиссером великого пробуждения. Впереди были новые эфиры, новые споры и новые победы, но этот майский вечер навсегда останется в их памяти как момент, когда формула жизни была найдена и доказана в прямом эфире.
Ресторан ВТО на улице Горького встретил Владимира густым, почти осязаемым ароматом коньячных паров, дорогого табака и жареной дичи. Здесь, под высокими сводами, затянутыми сигаретным дымом, ковалась и разрушалась репутация советского искусства. Массивные дубовые столы, белые накрахмаленные скатерти и официанты, скользящие между гостями с грацией придворных лакеев, создавали атмосферу закрытого клуба, где каждый шепот имел вес золота.
Владимир вошел, не снимая легкого летнего пальто, и на мгновение замер, окинув зал взглядом. Тишина не наступила, но гул голосов изменил тональность. Головы повернулись синхронно, словно по команде режиссера. Леманский, в своем безупречном костюме и с холодным спокойствием во взгляде, выглядел здесь не как гость, а как инспектор, прибывший в засыпающее имение.