Он подошел к ледяному парапету. Ветер на этой высоте был свирепым, он пытался сорвать пальто, сбить с ног, но Леманский стоял неподвижно, как часть стальной конструкции башни.
Внутри поднималось странное, двойственное чувство. С одной стороны — триумф. Он подарил людям любовь. Он дал им лекарство от одиночества, которое убивало их души вернее водки. Он сделал страну теплее.
С другой стороны — ледяное осознание манипуляции. Всё это — слезы матери, крик сына, мужество капитана — было срежиссировано. Отобрано. Отфильтровано. Усилено. Он взял искренность и превратил её в продукт. Он использовал святые чувства, чтобы цементировать фундамент своей власти.
— Я построил мост, — произнес Владимир в пустоту неба. — Но этот мост ведет только туда, куда я укажу.
Внизу, в бесконечном лабиринте улиц, люди вытирали слезы и ложились спать с чувством удивительного покоя. Им казалось, что мир стал понятнее и добрее. Они не знали, что этот покой — результат работы сложнейшей машины, управляемой одним человеком, стоящим сейчас на ветру над бездной.
Одиночество Бога — вот плата за всемогущество. Владимир Игоревич посмотрел на свои руки. В перчатках они казались черными на фоне городских огней. Этими руками он сшил империю заново. И шов этот, проложенный через сердца, был крепче любой стали.
— Пусть спят, — прошептал Архитектор. — Завтра я покажу им новую мечту.
Он развернулся и пошел к люку, оставляя за спиной сияющий город, который теперь принадлежал ему безраздельно. Башня над ним гудела, продолжая излучать невидимые волны, удерживающие реальность в заданных границах. Глава четырнадцатая была завершена. Мост был построен. И на этом мосту стоял только один человек.
Личный просмотровый зал на двадцать пятом этаже Останкинской башни напоминал герметичную капсулу космического корабля, изолированную от земной суеты слоями звукоизоляции и бархата. В густой, почти осязаемой темноте слышалось лишь мерное, убаюкивающее стрекотание кинопроектора «КПТ-1». Тонкий луч света, пробиваясь сквозь сигаретный дым, падал на белое полотно экрана, где разворачивалось действо, призванное вдохновлять советского зрителя на трудовые подвиги.
Владимир Игоревич сидел в глубоком кожаном кресле, вытянув ноги. Лицо Архитектора, освещаемое лишь отблесками с экрана, выражало смесь брезгливости и глубокой, смертельной скуки. На полотне происходила «драма»: председатель колхоза с наклеенными усами, стоя на фоне нарисованных полей, произносил пафосный монолог о необходимости внедрения зяблевой вспашки. Актер играл так, словно обращался не к собеседнику, а к митингу на стадионе. Паузы были театральными, жесты — деревянными, а диалоги напоминали передовицы газеты «Сельская жизнь».