Пырьев побагровел. Его голос сорвался на хрип:

— Да вы… вы выскочка, Леманский! Лауреатский значок вскружил голову? Мы десятилетиями строили советский кинематограф! Одной бумажки из Министерства хватит, чтобы ваша лавочка закрылась за ненадобностью. Вы предаете клан. Вы предаете саму суть кадра!

— Суть кадра — в правде, — Владимир поднялся, застегивая пуговицу пиджака. — А правда сейчас на стороне тех, кто не боится смотреть в глаза зрителю без посредства монтажных ножниц. Спасибо за ужин, коллеги. Коньяк был превосходен, но беседа… беседа безнадежно опоздала лет на пять.

Он вышел из-за стола, чувствуя на себе десятки взглядов. В зале ресторана стало тихо. Владимир шел к выходу, и каждый его шаг по ковровой дорожке отдавался в ушах как удары метронома. Он знал, что завтра начнутся звонки, поползут слухи, и его заявки на новую оптику в ГДР «случайно» застрянут в недрах Внешторга.

У самого выхода его догнал Калатозов. Он осторожно коснулся рукава Владимира.

— Володя, — тихо сказал режиссер, — они ведь не шутят. Иван добьется запрета на использование мосфильмовских осветителей. Будь осторожен. Ты замахнулся на самое святое — на их право быть единственными.

— Пусть пробуют, Михаил Константинович, — Владимир пожал ему руку. — Они воюют с техническим прогрессом, а в этой войне еще никто не побеждал. Увидимся. В эфире.

Леманский вышел на улицу Горького. Ночная Москва дышала прохладой. Черный «ЗИМ» ждал у тротуара, поблескивая лакированными боками. Владимир сел в машину и коротко бросил водителю:

— Домой.

Он смотрел на огни города и понимал: тихая гавань закончилась. Старые львы оскалили зубы. Но они не знали главного: Владимир Леманский уже видел финал этой пьесы, и в этом финале черно-белый экран телевизора поглощал все их яркие афиши. Битва за души зрителей перешла в открытую фазу, и Леманский не собирался отступать ни на шаг.

Старая площадь встретила Владимира тишиной, которая была гуще и опаснее шума в ресторане ВТО. Здесь, в коридорах ЦК, звуки гасли в тяжелых ковровых дорожках, а судьбы решались за закрытыми дверями без лишних децибелов. Владимир шел мимо одинаковых дубовых дверей, чувствуя на затылке взгляды дежурных офицеров. В портфеле жгла кожу свежая стенограмма следующего выпуска «Формулы жизни», но он знал: сегодня обсуждать будут не науку.

Дмитрий Шепилов сидел за своим столом, заваленным папками. Свет настольной лампы выхватывал только его усталое лицо и тонкую стопку листов, скрепленных канцелярской скрепкой. Сверху на листах Владимир успел разглядеть размашистую резолюцию, выведенную красным карандашом.