Мы медленно идем по дорожкам маленького парка. Ходим туда-сюда… он действительно небольшой — дворцовая территория. И просматривается насквозь. Голые ветки уныло роняют редкие холодные капли — только что закончился тихий дождь. Я кутаюсь в огромный палантин и говорю, говорю… доходчиво, разумно, без нервов — как просили. Рассказываю, как не хотела для Франсуа участи бастарда, насколько близки были сын и отец и как тяжело перенес мальчик потерю. Привожу все мыслимые доводы против того, чтобы ставить Франсуа в известность об отцовстве графа. Он внимательно слушает и во мне просыпается надежда — вспоминаю, как Рауль называл его достойным человеком, как хорошо относится к нему Дешам. Я с надеждой заглядываю ему в глаза и даже улыбаюсь.

И тут он показывает зубы:

— Не надейтесь, я не отступлюсь, мадам, и только от вас зависит сделать это известие для мальчика безболезненным. Франсуа нужен мне и Дому и Дом его получит. Каким образом, вас не должно трогать, но он получит в итоге имя де ла Марльеров, замок во владение в Изере подле Гренобля, а после моей смерти и графский титул. Ради того, чтобы больше быть с сыном, я на время оставлю войска, сейчас это возможно — ныне мой полк влит в состав Фландрских волонтеров.

— А как же «мастер гардероба»? — вырывается с бессильной злостью и желанием уколоть. Но шпилька не замечена, сейчас другое время… Граф отвечает со всей серьезностью:

— Должность формальна и моего присутствия в Версале не требует.

И кто его знает… но шутить по этому поводу больше не хочется. По крайней мере он боевой генерал, а не паркетный шаркун. И я пробую еще раз — со всем уважением к его заслугам:

— Новость искалечит Франсуа душевно, мсье. Он уважает и любит меня, как мать. Его отец умер. Что останется у него после того, как он узнает обо мне такие вещи?

— Я найду слова, полностью оправдывающие вас в той ситуации и обеляющие в его глазах.

— Это возможно для человека взрослого, но ребенок еще не готов к таким откровениям. А как вы сами будете выглядеть, не подумали? — теряла я терпение.

— Он уже не ребенок, мадам. Я…? — помолчал он, — я безусловно буду выглядеть не лучшим образом. Но постараюсь быть с ним максимально откровенен — правда не так и страшна. Случилось недоразумение. Мы с вами совершили ошибки — я должен был сразу же, как только понял своё заблуждение, просить вас о прощении, вы — открыться в том, что ждете ребенка.

— Чтобы он стал бастардом? Это было бы!

— Вы не дали нам и шанса — узнать, что бы могло быть, — тяжело роняет он. Видно, что ему и правда трудно говорить. Он останавливается и, пристально глядя мне в глаза, медленно подбирает слова: — Я запретил себе тогда думать о вас. Уже понимал, что раздражение и неудобство, которое вы вызываете своим присутствием, могут иметь неправильную природу. Этот больной тянущий интерес легко мог перерасти во что-то большее. И я запретил себе его — мне нужен был сын, а его, я считал, могла дать только Генриетта-Луиза. Но вы обязаны были сообщить мне!