Что делать, если им досталась такая любовь? Раненая, изрезанная осколками, но ведь не убитая? Вечером он провел её к спальне за руку, держа на второй сына. Желая доброй ночи, Мари обняла его и погладила по волосам, а он довольно прищурился — как кот… В груди разливалось тепло — тихое и спокойное. Нежность.
Если это то, чего она хотела — быть ближе и не скрывать чувства, то что может быть лучше и прекраснее?
Наверное, только сказка, которой в их жизни никогда не случится.
Когда Франсуа исполнилось два года, я вдруг поняла, что начинаю забывать родной язык. Все мысли были на французском — естественно, привычно уже… Я легко понимала теперь забавные словесные обороты, юмор, а это важнейший, наверное, показатель. Силилась вспомнить русские анекдоты — смешные, стоящие и… память отказывала. Разве что про несуразного Ржевского и его шпоры? Пока еще помнились стихи, плотно вбитые в голову в школе… клочки песен… И я стала вытаскивать их из памяти — пела сыну «Баю, баюшки…» и все то, что еще помнила, хотя бы куплет. Страшно было раствориться в этой реальности полностью и забыть ту, очень важную часть себя… И русских песен стало много — вечерами, у камина. Кусочек текста, потом перевод, задумчивый кивок Рауля… еще кусочек… Иногда, когда мелодия цепляла, он подбирал её на свирели. А я понимала, что мелодии эти — красивые иногда до безумия, тихо уйдут когда-то вместе с нами, не покинув пределы Ло. Эта реальность будто бы защищала себя от несвоевременного вмешательства, и я смирялась с этим.
Заговорил наш сын тоже в два года — складывая из слов короткие фразы и уже пытаясь передавать какие-то свои мысли. Рауля называл père или рара, а меня maman и по примеру отца тыкался мордашкой в руку — целовать. Вначале просто слюнявил… потом научился чмокать. А я смеялась и чмокала его в обе щечки, тискала и кружила. Он хохотал… Каждый день мы обязательно прогуливались — муж, жена, ребенок, две собаки, иногда Андрэ… иногда — Дешам, который стал часто наезжать к нам. Как-то речь зашла о службе его сына в гарнизоне Безансона, и я не смогла смолчать — сказала, что жду войну.
— Я уже говорила вам — по ту сторону смерти я многое видела и узнала. И меня иногда даже мучает то, что вот живу я здесь… чего-то хочу, пытаюсь, что-то даже делаю и в то же время ничего не в состоянии изменить, — поделилась я своим разочарованием.
— А что бы вы желали изменить, Мари? В лучшую сторону, само собой, — любопытствовал Дешам.
— Ввести в употребление антибиотики, к примеру. Почему-то я думала, что стоит сделать вброс идеи, как за неё тут же ухватятся… да тот же вы, Жак. И сразу лекарство пойдет в мир. Или новый, более удобный фасон женской одежды — свободный, легкий. Ведь в моду входят кривые необъятные корзины! Под юбкой и на голове тоже. Но я сшила одно платье в стиле… свободном, в общем, а чувствовала себя в нем не легко, а как в бесформенном мешке, — вспомнив те ощущения, хмыкнула я: — В результате забросила. Но это мелочь — когда-то я подала действительно разумную идею де Рогану — о цвете и удобстве военной формы и тактике наступления. А меня просто не услышали!