— Вот. Смотрите. Это из очень известного особняка, я их купил на распродаже, когда там был ремонт. Мне сказали, что они оригинальные. Мне все так говорят.
Я присела на корточки. Стул был тяжёлый, красное дерево, с резьбой по спинке. Ножка была подклеена, и подклеена плохо.
— Оригинальные, — сказала я. — Только их держали в сыром подвале лет двадцать. Вот здесь, видите, дерево пошло волной. И здесь, у сиденья, шпон отходит. Это не страшно. Это просто надо медленно реставрировать.
— Медленно — это сколько?
— Двенадцать стульев и два стола — месяца три. Может, четыре.
Он посмотрел на меня с уважением.
— А сколько это стоит?
Мы договорились за полчаса. Я вышла из отеля и села на скамейку у Патриарших, потому что у меня дрожали руки. Заказ был большой. Такой большой, что я могла заплатить Асе нормальную зарплату, купить сушилку, о которой говорила три года, и, главное, показать в суде, что мастерская — это не хобби жены адвоката, а предприятие.
Ветров ждал меня на набережной, в машине, с двумя стаканами кофе.
— Ну?
— Три месяца. И он согласился на мою цену.
— Я знал.
Я села рядом. В машине было тепло, пахло кофе и его одеколоном, каким-то простым, мыльным.
— Почему вы вообще этим занимаетесь? — спросила я.
— Чем?
— Разводами. Вы же можете вести что-то серьёзное. Корпоративное. Как Вера.
Он усмехнулся.
— Я вёл корпоративное. Пять лет. Потом развёлся сам.
— И?
— И понял, что мне интереснее люди. В корпоративном споре за тобой стоят компании, а в разводе — человек, у которого всё рушится. Компании всегда как-нибудь выкрутятся. Люди — не всегда.
Он отпил кофе. Я смотрела на него сбоку: у него была щетина, он не брился сегодня, и на виске седая прядь, которой он, кажется, не замечал.
— А вы? — спросил он. — Почему вы реставрируете?
— Потому что мне нравится, что вещь можно вернуть.
— Любую?
— Почти. Если дерево не сгнило до сердцевины. Если сгнило, то уже нет.
Он помолчал.
— А с людьми так можно?
Я посмотрела на него. Он смотрел прямо перед собой, на дорогу, но машина стояла, и дворники были выключены.
— С людьми сложнее, — сказала я. — Люди не любят, когда их возвращают.
Он ничего не ответил. Мы поехали.
Через двадцать минут, на светофоре, он спросил, не глядя на меня:
— А ваш отец?
Я не удивилась. За два месяца он ни разу не спросил ничего личного, и я знала, что рано или поздно спросит.
— Живой. Живёт в Туле. У него другая семья, лет двадцать уже.
— Вы с ним общаетесь?
— Нет.
— Почему?
Я смотрела на красный свет. Он был долгим, этот светофор, как будто город специально дал мне время.
— Потому что он приезжал на похороны мамы. Через месяц после. Он пришёл в церкви, в чёрном пальто, и стоял у гроба, и плакал. Он плакал громче всех, и я стояла и думала: а где ты был, когда она стирала твои рубашки и говорила, что все так живут?