Хлопок двери звучит в приемной как выстрел. Колени начинают трястись только в кабине лифта, когда зеркальные створки скрывают меня от охраны. Я прислоняюсь лбом к холодному стеклу. Сердце колотится где-то в горле.
Я выжила. Первый раунд за мной.
Телефон в кармане снова вибрирует. Сообщение от соседки тети Светы:«Лиса, тут из страховой звонили. Отказ пришел. И сиделка твоя собралась уходить, говорит, три дня задержки оплаты — она предупредила. Мне с ним сидеть? У меня внуки. Он плачет, тебя зовет».
Двадцать тысяч евро. Швейцарская клиника.
Мир Руслана Байраева вращается вокруг нулей на счету. Мой мир сузился до одной цифры — количества дней, которые проживет мой отец, если я завтра не переведу деньги. А сегодня мне даже нечем заплатить человеку, который просто держит его за руку.
И этот монстр на сороковом этаже — моя единственная карта в колоде. Проблема в том, что играть мне придется против себя самой.
Бухгалтерия пахнет бумажной пылью и отчаянием. Женщина с лицом, похожим на печеное яблоко, молча швыряет мне через стол прозрачный файл. Внутри — пластиковая карта-пропуск с моей перекошенной фотографией (снимали в спешке на веб-камеру) и перехваченная резинкой пачка наличных. Я прячу ее во внутренний карман пиджака еще до того, как выхожу из кабинета. Двадцать стодолларовых купюр. Они жгут кожу сквозь ткань. Это плата за мое унижение. И билет домой.
— Карина сказала, ты теперь сидишь в закутке у серверной, — бросает бухгалтерша, не отрываясь от монитора. — Чайник там не ставить, микроволновку тоже. У Байраева мигрень от запахов еды. Если прольешь кофе на паркет — вычту из зарплаты.
Закутком оказывается бывший чулан для швабр. Стены обиты звукоизоляцией, потому что ровно за тонкой перегородкой гудят серверы. Места хватает ровно на один стул, крошечный стол и урну. Кондиционера нет. Дышать приходится горячим воздухом, пахнущим озоном и перегретым пластиком. Идеальное место для прислуги.
Я сажусь. Достаю телефон. Три пропущенных от тети Светы. Набираю сама.
— Он дал аванс, — говорю я в трубку, стараясь звучать бодро. — Две тысячи. Переведи сиделке полторы прямо сейчас, пусть останется на ночь. Вторую половину отдашь завтра. На лекарства отцу я оставила заначку, курьер привезет вечером инсулин.
— Девочка моя, — голос соседки дрожит. — Страховая же отказала. Швейцарцы без стопроцентной предоплаты даже носилки не вынесут. Где мы возьмем остальное? Твой отец… он сегодня утром сказал, что видел маму. Говорит, она зовет его к реке. Лиса, это конец, да?
Трубка становится тяжелой, как свинец. Мама умерла пять лет назад. Галлюцинации от интоксикации — плохой знак. Очень плохой.