На следующее утро Алексей проснулся в казарме с таким ощущением, будто ему под ребра засунули раскаленный кирпич. И это была не боль — это было чувство, которое он не мог определить. Он сел на кровати, потер лицо ладонями и услышал запах. Гарь. Она въелась в волосы, в кожу, в форму. Но сквозь гарь, где-то на периферии обоняния, все еще пробивался тот сладкий, чуть приторный аромат — ваниль.
Он не пошел на завтрак. Сказал дежурному, что отсыпается после вчерашнего, а сам, натянув джинсы и свитер, вышел через черный ход. В кармане лежала бумажка — он снял ее с пульта диспетчерской, когда никто не видел. Вчерашний вызов, адрес дома, а рядом, мелким почерком, приписка медика: «Скорая №37, госпитализация в Ожоговый центр, палата 412».
Он ехал в маршрутке и думал о том, что это абсолютный идиотизм. Десять лет работы, десятки спасенных, сотни обожженных и мертвых. Он никогда не ездил в больницы. Это было правило — не привязываться. Отзвенела сирена, закрыл дверь машины — и все, ты чист. Можно идти дальше, тушить следующий ад. Если начинать ходить по палатам, с ума сойдешь. Каждое лицо, которое ты вытащил, потом будет сниться. Каждый стон, каждый взгляд, каждая обожженная рука. Профессионал не должен этого видеть. Он должен действовать.
Но он ехал.
Госпиталь встретил его запахом хлорки и ацетона, стерильной белизной стен и унылым светом люминесцентных ламп. Алексей прошел через пост медсестер, и они даже не остановили его — форма, удостоверение, уверенный вид, и никто не спрашивает лишнего. Он поднялся на четвертый этаж, нашел палату 412. Дверь была приоткрыта.
Он заглянул внутрь.
Полина лежала на кровати, отвернувшись к стене. Спиной к нему. Он видел только ее силуэт под тонкой больничной простыней — широкие плечи, мягкий изгиб бедра, ворох темных волос на подушке. Ее правая рука была перевязана до локтя белым бинтом, кисть торчала из гипсовой лангеты. Пальцы были неподвижны.
Рядом с кроватью стоял стул, на стуле лежал тот самый альбом — в черной папке, обгоревший по краям, но целый. Алексей вошел тихо, но она все равно услышала. Вздрогнула, медленно повернулась. Увидела его — и в глазах мелькнуло что-то странное. Не удивление. Не радость. Почти раздражение.
— Ты, — сказала она хрипло. — Пожарный. Зачем пришел?
Алексей присел на край стула, положил руки на колени. Он не ожидал такой встречи. Он думал, она обрадуется, скажет спасибо, улыбнется той же светлой улыбкой. А она смотрела на него так, будто он явился по делу и ему здесь не рады.
— Решил проведать, — сказал он спокойно. — Как ты? Что врачи говорят?