Она фыркнула, отвернулась к стене.

— Врачи говорят, что я дура. Что надо было бежать, а не возвращаться за бумажками. Они не понимают. Ты, наверное, тоже не понимаешь.

— Я вернулся за этим альбомом, — напомнил он тихо. — Я его спас. Значит, понимаю.

Она замерла. Молчала несколько секунд. Потом медленно повернулась обратно, и Алексей увидел ее лицо. Оно было бледным, под глазами залегли синие тени, но взгляд стал мягче. Она смотрела на него, изучала, и он чувствовал себя под этим взглядом как на рентгене — будто она видела его насквозь, каждую трещину, каждую усталую клетку.

— Правда? — спросила она недоверчиво. — Ты правда понимаешь, почему я вернулась?

Алексей кивнул.

— Я видел много пожаров. Люди возвращаются за котами, за фотографиями, за деньгами. Но редко — за тем, что нельзя продать. Ты вернулась за историей. Я понял.

Она шумно выдохнула, как будто сбросила груз. Ее глаза наполнились слезами, но она не дала им пролиться. Сжала челюсти, сглотнула.

— Там все мои рисунки, — сказала она тихо. — Я рисую с пяти лет. Мама работала в три смены, я оставалась одна, и у меня был только карандаш. Я рисовала мир, каким хотела его видеть. Дома с большими окнами, деревья, которые цветут круглый год, людей, которые не смотрят на тебя с осуждением. — Она горько усмехнулась. — Знаешь, каково это — когда люди смотрят на тебя и видят только одно? «Ой, какая полная». «Ей бы похудеть». «Как она вообще может что-то рисовать, у нее же руки толстые». Я слышала это каждый день. Каждый. И тогда я решила: пусть они смотрят на мои картины. Там я могу быть красивой. Там я могу быть собой. А если бы альбом сгорел, сгорела бы и я. В прямом смысле.

Алексей слушал. Он не перебивал, не говорил банальных «все будет хорошо» или «ты красивая». Он просто сидел и кивал, давая ей выговориться. Он знал, что иногда спасение — это не только вытащить из огня, но и дать человеку выплакаться, даже если ты для него чужой.

— Твоя рука, — сказал он, когда она замолчала. — Что с ней?

Полина посмотрела на свою перевязанную кисть, и лицо ее исказилось. Не болью — страхом. Настоящим, животным ужасом, которого не было даже в том горящем доме.

— Ожоги. Второй степени. Тендинит, — произнесла она глухо. — Я плохо разбираюсь в терминах, но суть простая: я больше не смогу держать карандаш. По крайней мере, так говорят врачи. Связки повреждены, нервы... Они не уверены, что я когда-нибудь снова смогу нормально двигать пальцами. — Она сжала здоровую руку в кулак. — Ты понимаешь? Я художница без руки. Это как пожарный, который боится огня. Как птица, которой подрезали крылья.