Алексей молчал. Он смотрел на ее пальцы, которые лежали неподвижно, как будто чужие. И в этот момент он понял, что она сломалась не тогда, когда сидела на кухне в дыму. Она сломалась сейчас. В этой палате. Когда поняла, что может потерять единственное, что давало ей смысл жить.

Он встал, подошел к тумбочке, где стоял стакан с водой. Налил, протянул ей. Она не взяла — не могла. Тогда он поднес стакан к ее губам и придержал, пока она пила маленькими глотками. Она смотрела на него поверх стекла, и в ее глазах мелькнуло что-то новое. Не удивление, не раздражение, не страх. Что-то похожее на доверие.

— Ты кого-нибудь терял? — вдруг спросила она. — В пожарах?

Алексей поставил стакан, сел обратно. Долго молчал. Он не любил эту тему, но в ее голосе не было любопытства — была потребность знать, что он не просто герой в каске, а живой человек.

— Первый год работы, — сказал он наконец, и голос стал глухим, как будто он говорил не о себе. — Вызов в частный дом. Горел второй этаж, там была семья. Мать успела выпрыгнуть, а маленький сын остался в комнате. Она кричала мне, что он под кроватью, я полез. Но я был зеленым, медлительным, я не учел, что потолок вот-вот рухнет. Я добрался до кровати, а он уже... — Алексей сглотнул. — Не успел. Три года. Он был маленьким, пухлым, с кудряшками. Я до сих пор помню его руки. — Он замолчал, потом добавил тихо: — После этого я хотел уйти. Думал, не смогу больше смотреть на огонь. Но потом понял: если я уйду, это значит, что я сдаюсь. А он не сдался бы, если бы мог. Он боролся до конца. И я должен бороться за других.

Он расстегнул рубашку на пару пуговиц и показал ей шрам на ребрах — длинный, белый, как молния.