— Середнячок, — хмыкает Кузьмич, наконец отставляя склянку. — Скромно, да разумно. Предки твои тоже не сразу всему свету силу казали. Иной раз полвека молчали, пока нужный момент не наступит.
— У меня две недели, а не полвека, но суть ухватил, — отвечаю я. — Прятать карты до тех пор, пока на стол не положат такую ставку, что без козыря не отбиться.
— Есть ещё одна трещина КАР в твоём плане есть, — говорит ворон. — Музыканты. Пёс и Осёл про них и Злобина не забывай.
Я чувствую, как холодок внутри — тот самый, новый, ледяной, — вдруг на мгновение совпадает с обычным, человеческим чувством неприятности в животе.
— То есть пока я тут лежу колодой и восстанавливаюсь, кто-то уже в курсе, что в этой части аномалии водится опасный малолетний дракон с претензией на родовую кровь, — подвожу я итог. — И этот кто-то, по твоим словам, собирался вернуться с подкреплением.
— Пёс КАР так и сказал, — подтверждает Хугин мрачно. — Не угроза, не бахвальство КАР — обещание. Такие, как он, слов на ветер не бросают.
Я молчу, глядя на предплечье — на кожу, где ещё час назад шевелилась ледяная чешуя, а теперь только лёгкая бледность, как после обморожения, которое не успело толком начаться. Секретность, которую я собирался выстраивать месяцами, уже трещит по шву с другого, незапланированного края. И чинить эту трещину придётся не разговорами и не осторожностью, а руками — причём быстро, пока те, кто знает моё лицо, не успели собрать силы для второго захода.
Окно открыто ровно настолько, насколько я не способен сейчас подняться с этой лежанки без того, чтобы бок не напомнил о себе огнём. И это окно, увы, работает не на меня, а против.
* * *
Поляна за домом встречает меня сырым утренним воздухом, пахнущим прелой хвоей и ещё чем-то сладковатым — соком какого-то местного растения, которое Кузьмич называет «живицей наоборот» и которое, по его словам, лечит лучше любой аптечной мази. Два дня лежания на лежанке дали своё: бок уже не отзывается огнём на каждый вдох, только тянет тупой нитью, если резко повернуться. Для аномалии, где всё заживает со скрипом, это почти роскошь.
Я поднимаю правую руку перед собой, разглядывая кожу на предплечье. Ни чешуи, ни того серебристого отблеска под кожей — обычная рука семнадцатилетнего парня, разве что костяшки сбиты сильнее обычного. Но холод, тот самый, что поселился внутри после боя с музыкантами, никуда не делся. Он сидит где-то в районе грудины, свернувшись, как зверь в норе, и ждёт.