— Вот теперь, Матрос, — говорю я, и голос у меня спокойнее, чем всё, что я чувствую внутри, — можно поговорить без третьих лиц.
Он не отвечает. Бросается первым, и это ошибка — у страха короткая память, он забывает, что я только что положил его одарённого прикрытия за три секунды. Клинок идёт по дуге, я ухожу вбок, топор встречает сталь на излёте, сбивает траекторию. Второй удар он наносит уже в падении инерции, не по расчёту, а по злости, и я этим пользуюсь: короткий топор прочерчивает линию по его бедру, не глубоко, но достаточно, чтобы нога под ним поехала.
Клинок вылетает у него из руки, когда я цепляю обух за гарду и рывком отвожу в сторону которым я пользуюсь так, будто учился этому не три недели, а всю жизнь. Клинок падает в траву с глухим звуком, и Матрос остаётся с пустыми руками и раной, из которой на штанину уже расползается тёмное пятно.
Он опускается на колено — не сдаётся, просто нога не держит, — и зажимает рану ладонью, и первый раз за два часа смотрит на меня не сверху вниз. Снизу. Шрам через бровь белеет на покрасневшем от злости и боли лице, и в глазах у него, вместо прежней уверенности охотника, которому заказали дешёвую мишень, теперь то самое выражение, которое я видел у шестерых его людей до того, как они замолкали навсегда.
— Ты не… — начинает он, и голос у него садится на середине слова, будто горло отказывается произносить то, что уже понял рассудок.
Присаживаюсь на корточки перед ним, кладу короткий топор плашмя на плечо, а длинный подвожу лезвием к горлу — не режу, просто кладу металл так, чтобы он почувствовал холод стали на кадыке.
— Кто заказал матрос?, — говорю я, и в голосе ни капли того спокойствия, что звучало минуту назад, одна только усталость, сухая, как песок. — Кто велел жечь дом. Имя.
Он сглатывает, и сталь чуть подаётся вместе с его кадыком, и это, кажется, пугает его больше самой раны.
— Ты меня всё равно... — начинает он, и я опускаю лезвие в низ к паху, чтобы он не стал говорить фразу со смыслом «мне нечего терять».
— Это зависит от того, что ты скажешь дальше, — отвечаю я ровно. — Люди, которые дают мне полезные ответы, уходят своими ногами. Правда, медленно и хромая, но уходят. Люди, которые геройствуют яиц, никуда не уходят вообще. Выбирай сам, какой из тебя сегодня человек.
Я вижу, как в нём идёт эта торговля, быстрая, некрасивая, и шрам через бровь белеет сильнее на фоне того, как заливается краской остальное лицо.
— Злобин, — выдавливает он наконец. — Барон Злобин. Андрей Афанасьевич.
Имя падает в тишину аномалии и не вызывает у меня ничего, кроме холодного щелчка где-то внутри — наконец-то у призрака, который жёг мой дом, появилось лицо и фамилия. Не ощущение облегчения, скорее постановка задачи на крупную плиту вместо расплывчатого пятна.