Вчера я тянул зрение как трос лебёдки: до упора, до скрипа, пока не лопнуло. Сегодня пробую иначе. Дыхание сначала — медленно, через нос, на четыре счёта вдох, на шесть выдох, как учили когда-то на инструктаже по технике безопасности перед спуском в колодец: паникуешь — сначала дыши, потом думай. Мир вокруг сужается до звука собственного пульса. Кузьмич сидит напротив, не шевелится, только поскрипывает половица под его табуретом, когда он перекладывает вес. Хугин где-то у окна, я его не вижу, но чувствую — тень не двигается.
На третьем вдохе открываю.
Жжения нет.
Жду его, если честно — тело уже выучило рефлекс, готовится к огню под кожей на счёт «три». Но на третьем вдохе вместо жжения — просто лёгкое тепло, ровное, как от печки, когда стоишь не вплотную, а в метре. Терпимо. Даже приятно, чёрт возьми.
Четыре.
Внутри что-то скребётся — тот самый голод, про который думал вчера на крыльце: тянуть ещё, ухватить картинку целиком, рассмотреть, откуда идёт самый толстый жгут, тот, что уходит под пол в сторону погреба, куда Кузьмич меня пока не пускает. Любопытство вахтовика, который всегда лез смотреть, что в трубе булькает, даже когда мастер участка орал «не трожь». Рука сама тянется мысленно удержать картинку ещё на вдох.
Гашу сам.
Не потому что заставляют — потому что решил. Переключатель внутри щёлкает, зрение гаснет, как кто-то плавно притушил свет, а не выдернул шнур из розетки. И — ничего.
Ни рывка под кожей, ни того ледяного укуса в сосудах, который вчера свалил меня на бок с криком.
— Ну как? — Кузьмич говорит это не сразу, выдерживает паузу, явно специально.
— Пусто, — говорю и сам слышу в голосе удивление, будто доложил начальнику, что насос наконец не течёт. — Вообще ничего. Ни жжения, ни тяги. Погасил сам, на четвёртом.
— Вот это и есть твоя победа, — Кузьмич щурится, и в этом прищуре куда больше, чем он обычно позволяет себе показать. — Не то, что увидел. То, что остановился сам, раньше, чем заставили.
Он не улыбается широко — не тот характер, — но коротко кивает, один раз, резко, как ставят печать на документе.
* * *
Темнеет быстро — аномалия не признаёт долгих сумерек, свет будто кто-то выкручивает рубильником. Я раскладываю на столе всё хозяйство, какое у меня есть на этот момент жизни: мешочек с кристаллами, перевёрнутый и вытряхнутый, чтобы видеть каждую крупицу; собственные руки, которые я кручу перед свечой, разглядывая рубцы. Кожа стянута, но не трескается. Заживает.