Шесть. Семь.
Девять.
Я уже не уверен, сбился я на счёте или просто время тянется резиной. Хочется открыть раньше, просто чтобы проверить, не затянулось ли это дело дольше нужного — и это само по себе смешно, учитывая, что именно от такого желания мы вчера получили ожоги по всей длине вен.
Одиннадцать. Двенадцать.
— Открывай, — говорит Кузьмич.
Вторая попытка идёт хуже. Зрение разворачивается не плавно, а рывком, будто кто-то резко вкрутил лампочку на максимум, и на втором вдохе картинка начинает плыть — нити маны размываются, двоятся, как изображение на старом мониторе с убитой матрицей. Я пытаюсь удержать фокус силой воли, и это, конечно, самая глупая вещь, которую можно сделать с магией: насиловать то, что ещё не держится само.
На третьем вдохе картинка окончательно смазывается в кашу цветных пятен, и я обрываю раньше счёта — лучше недотянуть, чем снова разнести вены. Закрываю глаза, и внутри поднимается глухое раздражение на себя самого.
— Опять не вытянул ровно, — бурчу, не особо скрывая досаду. — Второй подход, и уже криво.
— А ты чего злишься? — спрашивает Кузьмич без тени сочувствия в голосе. — Ты думал, с первого дня будет как по линейке? Это не кран на объекте тебе, чтоб сразу идеально крутился.
Я фыркаю — откуда он вообще знает слово «кран», не иначе вытащил из моей же головы вместе с остальным хламом.
— Просто хотелось хотя бы ровно четыре вдоха продержать, — говорю. — А не три с половиной и каша вместо картинки.
— А кто сказал, что важна длина? — Кузьмич щурится, и в этом прищуре мне мерещится что-то до жути знакомое — так щурился бригадир, когда ловил новичка на попытке впихнуть лишнюю операцию в регламентный перерыв. — Важен счёт. Ты четыре вдоха держал зрение открытым — держал. Что оно у тебя там смазалось на третьем, это дело наживное, руки у тебя кривые ещё, не каналы. А вот то, что ты не передержал сверх счёта — вот это ценно. Понял разницу?
Не особо понял, если честно, но спорить сейчас немного сил. Киваю.
Третья попытка идёт ещё хуже первых двух: на входе будто спотыкаюсь о собственную мысль, зрение раскрывается рывками, неровно, картинка то появляется, то гаснет, как лампочка на подсевшем аккумуляторе. Я закрываю ровно на счёте «четыре», честно выдержав паузу, но внутри уже плещется знакомое чувство — вчерашнее, с крыльца. Голод. Тонкий, въедливый зуд где-то под рёбрами, шепчущий, что ещё один вдох, ещё чуть-чуть подержать, и получилось бы ровнее, чище, лучше. Что счёт — это для слабых, которые боятся собственной силы.
Я сжимаю зубы и молча досчитываю паузу до двенадцати, не произнося вслух ни слова об этом зуде. Опыт вчерашнего дня ещё слишком свеж, обмотан бинтами на предплечьях, чтобы доверять этому голоду хоть на грош.