Коньковой балки, конечно, уже нет целиком. Осталась треть, обугленная до черноты, лёгшая на гребень единственной уцелевшей стены — южной, глухой, в которой окон не прорубали. Я переступаю лапами. Уголь хрустит и пачкает когти, и под ним угадывается старое дерево, плотное, сосновое, и даже зарубка угадывается, та, где плотник ставил свою мету, и которую я разглядывал от скуки, пока ждал, когда внизу погасят свет.
Значит, вот как. Дом я помню сверху. Я всегда помню дома сверху, и это, видно, тоже часть наказания.
Отсюда, с конька, раньше было видно двор, поленницу под навесом, колодец с воротом, две кривые яблони у калитки и дорожку, протоптанную от крыльца к бане наискось, не так, как хотел хозяин, а так, как ходят ноги. Теперь видно золу. Серо-чёрное поле с рыжими проплешинами там, где лежало железо и ржавчина выела цвет. Гвозди. Их тут тысячи, они торчат из углей шляпками вверх, выстроившись рядами по бывшим стропилам, и это единственное, что в этом месте осталось ровным.
Та ночь была здесь. Мне незачем её разворачивать: я помню каждый свой круг над крышей, и то, с какой стороны они зашли, и как поздно я понял. Этого достаточно. КАР.
Я перелетаю на обломок кирпичного столба и опускаю голову.
Трава. Вот что меня держит дольше всего. Сквозь золу уже лезет трава, и не какая-нибудь робкая ниточка, а крепкий молодой мокрец у самого фундамента и лебеда по краю ямы, по колено человеку, с толстым красноватым стеблем. На гари первой всегда идёт лебеда, за ней иван-чай, и мне ли этого не знать. Но лебеда так не растёт за неделю. И за две не растёт.
Внутри аномалии время идёт по-своему, жмётся, вытягивается, и я, старый дурак, считал дни по тому, сколько раз мальчишка валился спать. А здесь, снаружи, прошло больше. Насколько больше, я узнаю по этой лебеде, когда посчитаю колена на стебле, и считать мне не хочется.
Я потому и тянул с вылетом. Патрули, говорил я Кузьмичу. Патрули, да. Патрули тоже.
Ладно. Хватит сидеть и скорбеть, скорбеть я буду на обратной дороге, там ветер и всё равно делать нечего.
Бумаги. Бумаги лежали в кабинете. Не в том кабинете, какие бывают у князей, с дубовыми шкафами и бронзой, а в угловой комнате с одним окном на север, куда снесли всё, что осталось у парня: бумаги из приюта в котором какое-то время обитал, и прочие бумаги которые не особо нужны в жизни простолюдина. Северо-восточный угол. Там когда то стоял стол и вот на него вся моя надежда.
Я снимаюсь и иду по периметру низко, в двух саженях над землёй, против солнца, чтобы тени ложились в провалы и выдавали глубину.