«Ну да. Конечно. Ладно, хрен с тобой. Я всё равно узнаю, что ты мутишь. Только потом не обижайся. Всё. Конец связи, как понадобишься — позову».
Мозгоед начал бесить меня сильнее, чем Зубов, потому что на полном серьёзе начал мне казаться самым подозрительным из всех. Это серьёзный звоночек.
Чтобы отвлечься, продолжил изучать жилище Воронцова. В дальнем углу гостиной стоял огромный дубовый стол. Типа рабочий. Я подошёл ближе. На столешнице лежала стопка распечаток. Графики, столбики, проценты. На верхнем листе — надпись «Динамика узнаваемости, квартал».
Рядом открытая папка с фотографиями. Много. Воронцов на крыше, Воронцов в толпе, Воронцов на каком-то концерте. На части снимков карандашом стояли галочки, на некоторых — крестики. Похоже, Апогей отбирал, на каком получился лучше. Ну он и кретин, конечно.
Дверь открылась, на пороге обозначился хозяин помещения.
— Идём. — Он махнул рукой. — Тут недалеко.
Приглашение, видимо, предназначалось мне одному. Ну уж нет. На хрен! Зубов хоть и мудак, но он свой мудак. С ним как-то спокойнее. Ясное дело, против любого из Девятки цербер не продержится и минуты, но хотя бы попытается вытащить меня из дерьма, если оно начнётся. Потому что я для Зубова — очень дорогой друг в полном смысле этого слова.
— Дядя с нами.
Моя фраза звучала не как вопрос, а как утверждение.
— Витя… — Воронцов постарался сдержать раздражение. — Твой дядя, наверное, хороший человек, но он…
Блондинчик замялся, подбирая слова.
— Он кто? Простец? — Я смотрел Апогею прямо в глаза. — Ты что-то имеешь против простецов?
Предводитель Авангарда поджал губы и несколько секунд пялился на меня с таким видом, словно пытался понять, это изначально сборка хреновая или поломка произошла позже. Видимо, в мире Воронцова я априори должен считать простецов вторым сортом, а тут такая нежная привязанность.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Пусть дядя тоже идёт с нами, если ты ему доверяешь.
— Ну что ты. — Я оглянулся на Зубова, который уже переместился в середину комнаты и наблюдал за нашими переговорами с мрачным любопытством. — Доверяю больше, чем себе самому. Видишь ли, дядя меня так любит, что готов жизнь отдать ради моего благополучия.
Мы вышли из комнаты и двинули куда-то направо.
Коридор двадцать пятого этажа выглядел так, будто по нему никто не ходит, кроме Апогея. Светлый камень, белые ковры на полу, ни одной таблички на дверях.
Как оказалось, Воронцов вёл нас в зал совещаний. И да, у Девятки есть свой грёбаный зал совещаний. Что они там обсуждают? Оттенки белых курток Апогея?
Мы вошли внутрь помещения, и я сам чуть не присвистнул, как Зубов.