«Верну».
«Быстро ответил».
«Псих, у нас нет времени на переговоры! Хочешь гарантий — их нет. Хочешь выжить — решай сейчас» .
Я вытер рукавом кровь под носом, посмотрел на своих подельников.
Толик прижимал сумку и смотрел назад, в дальний конец коридора. Люк стоял ровно, руки по швам. Зубов у стены проверял магазин.
— Иван Сергеевич, — позвал я.
— Чего тебе?
— Вырубить надо.
Цербер повернул голову. Медленно. Оглядел с ног до головы, как будто впервые увидел.
— Кого?
— Меня. По башке дай. Так, чтобы отключился.
Зубов пару секунд молчал. Потом сказал:
— Рубин. Сейчас точно не время для ролевых игр, маленький ты извращенец. Кто бы мог подумать, что в твоей ненормальной башке такие фантазии.
— Я серьёзно. И для твоих шуточек, кстати, тоже не время, если что.
— И я серьёзно. Ты мне нужен на ногах, а не в отключке. Хочешь отдохнуть — приедем домой, уложу спать. Сказку почитаю.
— Зубов! — я шагнул к нему. — У меня получится вытащить нас отсюда. Но только если буду в отключке. Не спрашивай почему. Просто дай по голове, и всё.
Аура цербера пошла рябью. Впервые за всё время он реально не понимал, что делать.
— Не буду, — сказал он наконец. — Отключишься — станешь грузом. А груз я тащить не подписывался.
Из глубины коридора донёсся топот. Кто-то из четвёрки уже двигался в нашу сторону. Если не все сразу.
— Твою мать, — выдохнул Толик.
А потом мой бывший сосед повел себя как единственный разумный человек в нашей ненормальной компании. Он огляделся по сторонам, увидел на полу кусок бетона, отвалившийся от стены, поднял его.
— Никонов, ты чего? — насторожился Зубов.
Толик не ответил ему. Он подошёл ко мне вплотную, посмотрел прямо в глаза.
— Ну гляди, Псих, — сказал Гнус. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Я потом за твое убийство сидеть не хочу.
В следующую секунду Толик замахнулся. Я только успел понять, что камень в его руке очень быстро приближается к моему затылку. Последнее, что услышал, — спокойный, ровный голос Сиротина где-то сбоку.
— А тебя и не посадят. Если ты его сейчас убьёшь, безопасники нас всех похоронят в этом туннеле.
Потом голова взорвалась болью, и меня накрыла чернота.
Она оказалась не совсем пустой. Что-то в ней было. Далеко, глухо, как через толстую подушку.
Крики. Много криков. Мужских, взрослых. Один захлебнулся на середине. Другой перешёл в вой, тонкий, на одной ноте, и тянулся долго, пока не оборвался.
Потом — тишина.
Потом снова крик, но уже другой, и мне почему-то показалось, что кричит человек не от боли, а от того, что увидел нечто, чего видеть не должен.
Ещё дальше, совсем на грани, кто-то смеялся.