Но нет, эти дикари на него не напали, как он боялся.
Один из пацанов, низкорослый и коренастый, оглянулся и, увидев, что у него на руках Алиса, вдруг как будто растерялся. Даже остановил двух других. Те, посмотрев на него, тоже отступили.
Укладывая Алису на заднее сиденье, Коля услышал:
— Чё это с ней? Блин, чё с ней, а? Серега, ты ж сказал, что это просто дымовушка… что будет только дым и всё…
Дебилы, уроды, зверье, про себя ругался Мальцев. Его бы воля — всех бы тут попередавил и не поморщился.
Но сейчас лучше убраться отсюда поскорее. Повезло еще, что эта пьяная малолетняя гопота дала уйти. А то ведь могли забить до полусмерти. А вошли бы в раж — так и до смерти.
Про разбитую машину он пока даже не думал. Завелась, поехала — и слава богу.
А с этим отребьем разберется потом. Обязательно. Двоих он точно запомнил.
Вырулив на дорогу под улюлюканье, Мальцев погнал прочь. В больницу.
Спустя неделю
— Ой, у тебя уже закончилось… пойду позову медсестру, — сказала моя соседка по палате Рая, быстро вскочив с кровати и засеменив к двери.
Я равнодушно взглянула на флакон с лекарством, висевший на стойке капельницы вниз горлышком. И правда уже пустой.
Через минуту Рая вернулась с медсестрой. Та быстро и проворно закрутила колесико, оторвала лейкопластырь с моей руки, вынула иглу из вены и унесла стойку капельницы.
Я же продолжала лежать все так же неподвижно, не меняя положения, единственное — только теперь зажимала в сгибе локтя кусок ваты.
Рая о чем-то щебетала, но я едва слышала и, как обычно, не отвечала на ее болтовню. Впрочем, это ей никогда не мешало.
Я смотрела в потолок, без цели, без единой мысли. За эти дни я изучила на нем все трещинки и пятна, все сколы и паутинки.
Мне уже можно было вставать и даже выходить в больничный двор, но я не хотела. Вообще ничего не хотела.
А еще я, оказывается, кричала ночами. Просыпалась от собственного крика, в холодном поту, с безумно колотящимся сердцем, и будила соседок. Одна — Светлана — даже попросила, чтобы ее перевели в другую палату. Рая же осталась.
— Я в общаге живу, меня такой фигней не разбудишь, — смеялась она. — Привычная.
Мне давали какие-то успокоительные на ночь. От них я чувствовала себя совсем ватной и отупевшей. Однако стоило задремать, как опять перед глазами возникал пережитый кошмар: жуткая, орущая толпа, готовая меня растерзать, звон стекла, клубы едкого дыма.
Иногда воображение рождало совсем уж страшные подробности: то я горю заживо под чужой глумливый хохот, то ко мне тянутся десятки окровавленных рук с когтями как у зверей.