В лесу было темнее, чем в поле. Незнакомая дорога то и дело коварно раздваивалась, и он выбирал всякий раз идти направо, прикидывая про себя — верст десять, мало — двенадцать осталось идти, а потом вроде бы восемь или девять, а потом лес должен был бы уже закончиться, а он все никак не заканчивался. Кругом по-прежнему не было ни души.

Заблудился, подумал Михаил Михайлович, не слишком даже и расстроившись. Пустое, не унывать! Не бывало еще такого, чтобы Лев Толстой сдался без боя! Ты не Лев Толстой, напомнил ему кто-то невидимый скрипучим Сониным голосом, но он с досадой отмахнулся: да Лев уже, Лев, я больше сделал для этого имени, чем тот, кто носил его с рождения, я умру Львом Толстым и, может быть, даже в ближайшие несколько часов, если не найду дороги, и чаша весов склонится в мою сторону окончательно и навсегда.

А пока надо все-таки найти путь к Архангельской и начать с того, чтоб вернуться к последней развилке.

Еще через час он совершенно выбился из сил и мог только удивляться, что когда-то ему было холодно — жарища же, он был весь потный. Ноги гудели, и трудно было смотреть вперед, да и не на что — под ногами, насколько хватало взгляда, простиралась одна и та же смерзшаяся коричневая рябь. Все дороги в России по замыслу своему ведут к какой-нибудь железнодорожной станции, а на деле почему-то никогда никуда не приводят.

Он по инерции еще шел вперед, надо было идти, но понимал уже, что не найдет дороги и умрет здесь, и это было обидно: будто душа блуждала в поисках Царства Божия, но устала, замерзла и погибла, не дождавшись проводника, не увидев светлых врат Архангельской. Так ведь не должно быть, задумано же совсем наоборот: ищущий да обрящет, а погибают те души, что не ищут ничего.

— Так не должно быть! — сказал он небу с упреком и в этот момент услышал голоса.

Через несколько минут на тропинке показались три довольно помятых мужика лет сорока. Увидев его, они немного сбавили шаг и недоуменно переглянулись.

— Ты тут откуда, отец? — негромко поинтересовался тот, что шел в центре, — он был немного повыше прочих и шире в плечах.

— Заблудился, — сознался Михаил Михайлович. — К станции шел.

— К станции? — недоверчиво переспросил тот, что справа. Одежда его была изумительно грязной, а бородка торчала клоками. — Эк тебя угораздило. Станция там! — И неопределенно махнул рукой, как показалось Михаилу Михайловичу, вверх.

— А вы куда идете?

— В Сосновку, — неуверенно ответил центральный. Судя по всему, он был не вполне трезв и оттого во всем сомневался.

— А до станции проводите? — взмолился Михаил Михайлович.