— Можно открывать? — спросила Хельда спустя некоторое время.

Я кивнул, подтверждая. Хельда без лишних слов выхватила из ножен артефактный клинок — тот самый ключ, на создание которого ушло столько сил и нервов. Сорок четыре руны, выжженные на идеальном северном булате, замерцали тусклым светом, откликаясь на близость гробницы.

Она вонзила клинок в едва заметную щель между створками врат. Раздался глухой щелчок, будто сдвинулась гигантская задвижка. Затем — тишина. И вдруг каменные громады с глухим скрежетом, поднимая тучи древней пыли, начали расходиться вовнутрь. Перед нами открылся чёрный зев коридора, пахнущий сыростью, камнем и чем-то… металлическим.

— Вперед, — скомандовала Хельда, ее голос эхом отозвался в темноте. Она вошла первой, не колеблясь. Северяне — за ней, строем. Я потащился последним, опираясь на стену. Каждый шаг был пыткой.

Помощь пришла откуда не ждали — рядом со мной появилась Вестра. Она взяла меня под руку и помогла идти, не погружая при этом в тень, как делала раньше.

— Как себя чувствуешь, спрашивать не буду, — хмыкнула она, — рассказать тебе про наших стариков?

Я кивнул. Пока не было ничего интересного — стены вокруг тускло светились, а коридор сужался в точку где-то в непроглядной дали.

Самый старый из них, полностью седой мужчина, удивительно энергичной и быстрой походкой шел вслед за Хельдой и, казалось, хотел её обогнать — Хафнер. Вестра рассказала, что этому старику под две тысячи лет. При этом как адепт он застрял в начале стадии зерна и был слаб.

Неизвестно, сказка это или нет, но говорили, что Хафнер в детстве нашел лампу джинна и пожелал стать бессмертным. Тот выполнил условие, однако забрал взамен весь его потенциал как адепта.

Ныне старик, а тогда юноша, не стал унывать — он получил тело, неподвластное разрушительному действию болезней. А поскольку вкус настоящей, зрелой силы был ему незнаком, он, осознав тщетность попыток культивации, решил всецело отдаться изучению науки — алхимии, травничества, истории, и много чего еще… Разумеется, время и накопленный опыт оставили на его лице свой отпечаток, но он не утратил главного — тяги к знаниям и юношеского любопытства.

— Это правда? — охрипшим голосом произнес я. Удивился так сильно, что забыл про боль в горле, за что мгновенно и поплатился.

— Да черт его знает, — пожала плечами Вестра, — но никто и никогда не видел его молодым. Те трое рядом с ним — его ученики, которые пришли к нему юнцами, а выглядят они более дряхлыми, чем учитель. Такие дела.

Еще минут пять мы шли молча, а я думал про судьбу Хафнера. Судя по походке и энтузиазму в неразборчивых словах, его такая жизнь устраивала. Вскоре коридор как-то внезапно закончился, мы увидели двери, а перед ними, на пьедестале, замерла фигура — голем. Ростом с двух человек, собранный из полированных каменных плит, скрепленных бронзовыми шарнирами. В его груди пульсировал тусклый желтый кристалл. Глазниц не было — только гладкая каменная плоскость, обращенная к нам.