Мертвецы.
Он выходит из арки, устроенной внутри арены, — выходит как гладиатор, которому предстоит смертный бой.
Целый стадион народу. Полные трибуны. Свет от прожекторов слепит глаза, лучи бродят по толпе, и куда бы ни упали разноцветные пятна — везде руки, к нему, к Егору протянутые руки.
Люди кричат ему: «Егор! Егор!»
Гитара болтается у него за спиной, будто автомат, ремень перехватывает грудь наискось. Он останавливается посередине арены, поднимает руку вверх — и трибуны принимаются визжать от восторга.
Егор опускает руку — и вопли смолкают: все знают, что это значит. Он просит тишины, потому что только в абсолютной тишине эта песня — его главная песня — прозвучит правильно.
Егор притрагивается к струнам, и они начинают петь многоголосием. А самому ему остается только подпевать:
Вы оставили нам распотрошенный мир,
Вы все мясо его закатали в консервы.
Жрать рога и копыта — последний наш пир,
У костра мы играем на струнах неверных.
Вы оставили нам мир без лишних людей,
Мы наследники вашей огромной жилплощади.
Нам руины в дерьме вместо падших церквей,
Ваши мумии нам чудотворными мощами.
Вы оставили нам мир без вечных проблем,
Кто мы, бля, и зачем, и куда мы отправимся?
Позади темнота. Впереди яркий свет.
Мы летим на него. Разобьемся. И справимся.
Трибуны подпевают в тысячу глоток: «Разобьемся! Исправимся!» — а потом снова начинают скандировать его имя: «Егор! Егор!» Прожектор, описав круг по раскрытым ладоням, по тысяче светлячков — фонариков от мобильных телефонов, которыми люди машут в такт его музыке, — выцеливает самого Егора, лупит ему миллионом свечей точно в глаза. Женские голоса просят его:
— Егор! Егор!
Стадион растворяется, тает, меркнет. Егор повторяет, не желая его отпускать:
— Разобьемся… И справимся…
— Говорит! Егор! Ты слышишь нас? Егор! Вон, у него глаза под веками ходят. Дай нашатыря еще!
Нашатырная вонь через ноздри хлещет Егора сразу куда-то по корке мозга, и стадион, полный фанатов, пропадает в никуда. Остается только прожектор — склоненная над ним, направленная ему прямо в глаза яркая лампа, и два лица — его матери и лазаретной заведующей Фаины.
— Нет. Подожди, подожди… Надо запомнить…
Надо запомнить слова этой песни — гениальные слова, слова песни, которая навсегда станет его визитной карточкой, песни, с которой он будет колесить по просторам огромной страны, везде и всегда собирая целые стадионы, которые и будут приходить, чтобы услышать вживую гимн целого поколения, хотя бы раз…
— Бредит.
— Да слава богу, что хоть глаза открыл!
— Впереди яркий свет… Мы летим на него…