Ринат хорошо бы справился. Ринат был подходящий для этого человек. Он и с собаками бешеными тогда… В клетках. А тут, считай, то же самое.
Надо просто подумать. Надо подумать, как — чтобы через решетки, чтобы всегда с расстояния. Голосов он их не услышит, бормотания их. Просто надо так, чтобы всегда через решетку. Все время в голову. Из вагона в вагон. Двадцать один вагон так, или сколько там… За два часа, может, и не уложится. Дождется его Мишель или нет?
Он снова садится и плачет. Потом встает.
— Прости, Господи, великое прегрешение. И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим, и не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого…
Дальше не помнит.
Начинает он с последнего вагона.
Сонечка теребит Мишель за руку. Показывает на дверь.
Ваня Виноградов берет мел, выводит: «СТУЧАТ».
Мишель наваливается на вентиль, отворачивает его…
Егор вваливается внутрь. Воняет паленым, порохом — и еще сладким, как лежалое мясо. Руки у него висят вдоль тела. Хребет будто выдернули из спины — так согнут. Глаза выгорели и потухли.
Мишель пишет ему: «КАК ТЫ ДОЛГО!» — смотрит в пустые глаза и добавляет неуверенно: «ТАМ ВСЕ В ПОРЯДКЕ?»
Он поднимает мелок с таким трудом, как будто тот весит тонну.
Подносит к стене. Царапает на ней еле заметными штрихами: «ВСЕ ОК». «ПОШЛИ ОТСЮДА».
— Пляшет гасница… Пляшет гасница. Пляшет…
Пляшет гасница,
Прыгает тень.
В окна стучится
Старый плетень.
Липнет к окошку
Черная гать.
Девочку-крошку
Байкает мать.
Взрыкает зыбка
Сонный тропарь:
'Спи, моя рыбка,
Спи, не гутарь'.
— Вы ведь были друзьями с сотником Криговым? А, Юрий Евгеньевич?
Полковник Сурганов смотрит Лисицыну в глаза добродушно, тепло, но Лисицын этому взгляду цену знает.
Что значит — «был другом»? Почему «был»? Не означает ли вопрос вкрадчивого предложения отречься от дружбы?
Когда вопросы задает начальник армейской контрразведки, над ответами надо думать тщательно — и быстро. На ум приходит главное: правильный ответ полковнику известен и самому, а сейчас он проверяет Лисицына на честность.
— Так точно. Почему ж «были», господин полковник? Мы ж и сейчас дружим.
Он старается не отводить взгляда от сургановских рыжих глаз, от его паленых изогнутых бровей, от приподнятых уголков губ. И самому вот так же глядеть на него в ответ — приветливо и вежливо. Как будто он не слышал ничего про чистки в армии, которыми Сурганов как раз и дирижирует.
— И сейчас дружите. Ну что же.
Георгиевская зала Большого Кремлевского дворца была наполнена кожаным скрипом и сиплым шепотком, резким как нашатырь офицерским одеколоном и душистой махоркой.