– Господин Де Лабом? – Я смотрю на него в ожидании реакции, но не получив желаемого, снова окликаю его. – Дэниэль!

Его брови медленно ползут вверх, и он с заметной неохотой отрывает взгляд от тетради.

– Слушаю вас, госпожа Прайс. – Он делает акцент на своем обращении ко мне, давая понять, что услышал меня ещё в первый раз.

– Почему вы сразу мне не ответили? – спрашиваю я, сузив глаза.

– Надеялся, что вы не станете стараться прервать меня дважды, если дам понять, что весьма занят в данный момент. Но вежливость явно не ваша сильная сторона, – на этих словах уголок его рта ползет вверх в усмешке. – Чем могу быть полезен?

– Что означает вот эта фраза? – Я встаю с дивана и подхожу к Дэниэлю с дневником.

Он внимательно вчитывается в слова, а затем зыкрывает глаза, видимо, ища ответ в своей памяти.

– Так необычно… – произносит он тихим, задумчивым голосом, а затем снова переводит своё внимание на записи. – Это старофранцузский, смесь нескольких диалектов, однако он вышел из употребления еще в XIV веке. Фраза, она… очень красивая, но я боюсь, что не смогу перевести её столь же поэтично.

Он отрывается от тетради и смотрит прямо мне в глаза. В его взгляде в этот момент отражается дикая смесь эмоций, как будто он наконец вспомнил что-то давно забытое, что-то важное, и очень хочется с кем-то поделиться.

– Если дословно… – его голос отдаёт хрипотцой. – "Расскажи мне о своей тьме, я продолжу смотреть на тебя, как на солнце". Это как… как признание в любви. Здесь нет контекста, но я думаю, что речь о принятии…

– Это я понимаю, – поспешно прерываю его я, – я умею различать метафоры. Красивая фраза…

Я протягиваю руку, чтобы забрать тетрадь у Дэниэля, но он перехватывает мою ладонь и легким поцелуем накрывает запястье, только после этого возвратив дневник.

Я с недоумением смотрю на него.

– Это еще за-чем? – я запинаюсь, сбитая с толку его действиями.

Поцелуй был приятным, наверное, даже слишком. Руку до сих пор покалывает в том самом месте, где несколько секунд назад были его губы. Сердце предательски сбивается с ритма, но разум бьет тревогу, сигналя, что происходит что-то странное, неуместное, опасное.

– Не придавайте этому значения, – он трясёт головой, как будто хочет сбросить с себя наваждение, и вновь возвращается к чтению, подняв дневник на уровень лица, тем самым создавая между нами барьер.

Я не могу прочитать его эмоции, и потому решаю тоже вернуться к изучению записей.

– Хотел бы я, чтобы кто-то мог полюбить мою тьму… – раздаются слова Дэниэля, тихо, почти шёпотом, но я слышу их, стараясь сохранять спокойствие.