Со стороны недостроенной цитадели доносились редкие выстрелы и крики, полные боли и злобы. Два пушечных выстрела прогремели с той стороны, где в начале дамбы должен был стоять французский караул. Затем оттуда начали доноситься ружейные выстрелы — залповые и одиночные. Видимо, там тоже шёл бой.

Ко мне, прихрамывая на левую ногу, подошёл Василий. Его мундир был разорван на боку, и я с ужасом увидел тёмное пятно крови.

— Сашка, брат, ты жив, — с облегчением сказал он. — Я уж грешным делом подумал, что тот молодой египтянин тебя сейчас заколет. А я вот…

Он застонал, пошатнулся и начал падать навзничь. Подбежавший Милош подхватил его и осторожно уложил на палубу.

Тут же откуда-то выскочил плачущий денщик Василия, и бросился перед барином на колени.

— Ваше высокородие! — громко завопил он, но всхлипывания не помешали ему действовать быстро и умело.

Опытный денщик мгновенно распорол на Василии мундир и обнажил сабельную рану на левом боку. Кровотечение было довольно сильным — из длинного неглубокого пореза сочилась алая кровь. Но верный слуга брата был опытным и умелым воином. На боку у него висела кожаная сумка, из которой он быстро достал металлическую фляжку и чистые, аккуратно нарезанные широкими полосами белые холщовые полотна.

Денщик делал всё быстро, короткими расчётливыми движениями. Обильно смочив холщовые бинты содержимым фляжки — оттуда шёл резкий запах спирта и каких-то трав, — он наложил их на рану и крепко прижал.

— Надо перенести Василия Георгиевича в каюту, — всхлипывая, сказал он мне. — Я там как следует его перевяжу и дам настойки, чтобы он заснул и не мучился.

Денщик показал мне ещё одну фляжку на дне своей сумки — в ней, судя по запаху, была опиумная настойка с еще чем-то.

Через несколько минут Василия запеленали, как маленького ребёнка, туго обмотав грудь и живот бинтами, и влили ему в рот две больших ложки достаточно противно пахнущей жидкости из второй фляжки. Он поморщился, закашлялся, но проглотил. Заснул брат практически мгновенно — опиум действовал быстро и надёжно.

— Пойдём, брат, на палубу, умоешься, — подошёл к денщику Ефрем, держа большой кувшин с водой.

Денщик вышел, и я услышал, как Ефрем спрашивает его:

— Где ты этому делу научился? Ловко как у тебя получилось, словно лекарь настоящий.

— Это мне Фатима показала, — ответил денщик, и в голосе его слышалась гордость. — И дала целый мешок своих трав. Обещала ещё дать, если удастся к ним съездить.

— За таким делом обязательно съездишь, — сказал я, выходя из каюты. — Ты брата спас, солдат. Спасибо тебе.