— Я отвечаю за лазарет, — сказал он.
— Тогда помогите мне.
Я указала на раненых.
— Нужно разделить их на тяжёлых, лёгких, ожидающих осмотра и тех, кого уже нельзя спасти.
Орвин помрачнел.
— Солдаты не согласятся, что их отправляют ждать.
— Умирающие не спрашивают, удобно ли нам наводить порядок.
Он сжал челюсть, но промолчал.
Мы вывели из главного зала тех, кто мог идти сам. Одни спорили, что их ранения серьёзнее, другие упирались из страха оказаться забытыми. Я старалась отвечать каждому коротко: их осмотрят, им дадут воду, но сейчас помощь нужна тем, кто может умереть в ближайшие минуты.
Через четверть часа в центре остались двенадцать тяжёлых. Трое почти не дышали.
Я наклонилась к молодому солдату с глубокой раной в боку. Его пальцы были холодными, пульс — слабым. Дар отозвался сразу, без усилий. Под кожей кровь скапливалась там, где не должна была.
Я могла вмешаться. Но после вчерашнего мои пальцы всё ещё болели, а сердце казалось тяжёлым.
— Внутреннее кровотечение, — сказала я.
— Можно спасти? — спросил Орвин.
Я посмотрела на солдата и заставила себя ответить не надеждой, а правдой:
— Нужна операция.
— Инструменты есть.
— Грязные.
— Их можно промыть.
— Этого недостаточно.
Орвин нахмурился.
— Пока мы будем кипятить инструменты, он может умереть.
— А если не будем, он может умереть позже от заражения.
— Вы хотите рисковать его жизнью ради правил?
Я почувствовала, как внутри поднимается злость.
— Я хочу лечить его, а не надеяться, что грязь его не убьёт.
Орвин отвернулся к помощнику:
— Принесите котёл.
Я нарисовала углём на стене четыре знака: круг, крест, линию и точку. Так даже тот, кто не умеет читать, поймёт, куда положить больного. Под каждым знаком написала: «Срочно», «Ожидание», «Лёгкие», «Уход».
Последнее слово далось особенно тяжело. Я не знала, можно ли привыкнуть отделять тех, кого спасти уже нельзя. Но если оставить их среди тяжёлых, они отнимут место у тех, кому ещё можно помочь.
— Вы уверены? — тихо спросил Эдгар.
— Нет. Но кто-то должен принять решение.
Восточную палатку освободили от ящиков с лекарствами. Туда перенесли лежанки для умирающих. Орвин сам помог уложить первого солдата. Он ничего не сказал, но после этого перестал спорить с распределением.
Инструменты сложили в кухонный котёл и поставили на огонь. Грязную воду вынесли за дверь, чистую оставили у хирургического стола. Я велела складывать использованные повязки отдельно.
— Мы всегда промывали инструменты в одной чаше, — возразил помощник.
— Поэтому у вас столько воспалений.
Он нахмурился, но я добавила мягче:
— Я не обвиняю вас. Я меняю порядок.