Он сжал его в кулаке и стал спускаться.
— Не приняла? — спросил Нечай, отвязывая верёвку.
— Не приняла.
Нечай пожал плечами. У него Она за осень не приняла ни разу, и он давно перестал из-за этого огорчаться.
Отец Твердислав сидел в келье у ларца и писал. Светозар положил камень на стол перед ним.
— Ей — высший, — сказал он.
— Подтверждено, — ответил Твердислав, не поднимая головы. Потом посмотрел на камень, на Светозара, обмакнул перо и сделал пометку в книге, коротко, против его имени.
— Завтра, — сказал он.
— Я долго вёл, отче. Я до самого света вёл.
— Знаю, что вёл. — Твердислав убрал камень обратно в ларец и закрыл крышку. — Значит, не нужно Ей сегодня. Она лучше нас знает, когда Ей нужно. Иди к своим.
* * *
Своих у Светозара было пятеро.
Отец Твердислав поручил ему больных в первую же неделю, когда поставили Ложи. Каждому послушнику давали по пять или по шесть, кому сколько выпадет, и послушник отвечал за них от двери до двери: встречал у прохода, вёл, приносил воду, менял лучину, звал лекаря, если было худо, и выводил, когда кончались дни.
Первой во внешнем кольце, в нижнем ярусе, лежала старуха Горислава, из дома, который владел половиной мельниц на реке. Ей было сто сорок четыре года, она пролежала здесь уже пять седмиц и платила за шестую. Лечить её было не от чего. Старуха просто умирала, медленно, как умирают под куполом, без боли, и хотела уйти здесь, а не дома, где теперь, как она говорила, сквозит. Светозар приносил ей воду и подолгу слушал, как она рассказывает про реку, какой та была при её деде. Юноша не перебивал.
Во второй Ложе, тоже снаружи, лежал дьяк из управы, ещё нестарый, с распухшими ногами. Мужчина всё время ругался, на воду, на лучину, на тюфяк, на соседей за стенкой, а на Светозара не ругался ни разу и при каждом приходе совал ему медяк. Тот каждый раз медяк не брал, и дьяк от этого смеялся.
Третьим был мальчик, младше самого Светозара, сын торгового дома с Верхней улицы. Когда его принесли, мальчик почти не дышал, а когда все же вдыхал, то дыхание у него выходило с присвистом, и мать сидела у Ложи с ним день и ночь, пока отец Твердислав не велел ей уйти. Она ушла и приходила к проходу каждое утро, стояла у края стекла и смотрела на Ложи. Светозар, проходя мимо, говорил ей: «Дышит». Каждое утро одно и то же слово, и она каждое утро кивала и уходила.
Четвёртым был старый Будой, тоже знатный, а чей — Светозар так и не понял. Будой заплатил за седмицу, отлежал её, а сегодня его дни кончались.
Пятым, с прошлого вечера сменился.
Его принесли, когда уже темнело, на носилках под балдахином, четверо слуг в одинаковых кафтанах, и отец Твердислав сам встретил носилки у прохода и велел нести во внутреннее кольцо, в Ложу через две от той, где сидел деревенский парень ревизора. Это был молодой мужчина лет двадцати пяти, с бородкой, в рубахе тонкого полотна, и он не открывал глаз. Лицо у него было жёлтое, губы сухие, и он горел так, что Светозар, когда поправлял на нём одеяло, почувствовал жар сквозь ткань, даже не коснувшись кожи. Слуги сказали, что горячка у него шестой день. Лекарь от него уже отказался.