Он берёт из ящика кружок, позеленевший по краю, и трёт его о безрукавку, пока не проступит номер. Потом листает книгу назад, далеко, к началу, находит там строку и проводит по ней пером, крест-накрест. Только после этого возвращается на чистую страницу и пишет, говоря вслух, медленно, по слову, видно, от привычки:
— Две тысячи восьмидесятый. Мужик, лет сорока. Сухой, жилистый. Волосом тёмен, с проседью. Хромает. При луке. — Он поднимает глаза. — Ногой какой хромаешь?
— Правой, — говорит Грач.
— На правую, — пишет писарь.
Для Киры он берёт второй кружок, трёт его, листает назад, перечёркивает. Смотрит на неё дольше, чем на Грача, перо замирает над страницей.
— Триста семнадцатый. Баба. Зелёные жилки на шее. — Он ставит точку и откладывает перо. — Хватит с неё. Таких и нет больше.
Зорика он вписывает, не вставая, глядя поверх стола: «Четыре тысячи четыреста двенадцатый. Малой лет пяти, волосом тёмен, при триста семнадцатой». Потом очередь доходит до меня.
— Тысяча сто девяносто шестой. Парень лет… — Он смотрит на меня. — Сколько тебе?
— Пятнадцать.
— Пятнадцати лет. Худ, росту среднего. Волосом русый. Руки в мозолях. — Он прищуривается. — Метки есть какие? Шрамы, родинки?
Закатываю левый рукав. Писарь кивает и пишет:
— На левой руке рубец.
Опускаю рукав не сразу. Весной на гати я получил этот рубец от чужой стрелы и чуть не умер. Теперь по нему меня будут узнавать в воротах.
Писарь раздаёт нам кружки, сверяя номер с книгой.
— Носить при себе, — говорит он. — Потеряешь — пятьдесят золотников в казну. А новую не дам, пока по книге не опознаю.
Бляха у меня на ладони холодная, тяжелее, чем кажется, и по краю ещё зелёная. Номер выбит глубоко и ровно, рядом с ним знак: круг, в круге две черты крест-накрест. Такой я видел на заводе на приборе после поверки: проверен, годен, вот клеймо. Только у нас на клейме был ещё срок, до какого числа годен. Здесь срока нет. Срок есть у Власа в голове, и звучит он «до весны».
* * *
За воротами улица идёт в гору. Сначала по обе стороны стоят дома в два жилья, каменные внизу, деревянные наверху, с резными ставнями, тесно, стена к стене. Потом дома становятся ниже, появляются дворы и сады за заборами. Смотрю на сады и не сразу понимаю, что в них не так.
Яблони стоят голые. Совсем, ни листа, ветки чёрные, мокрые от вчерашнего тумана. Трава под ними бурая, прибитая инеем. У нас в Печищах сейчас так же, конец октября, и ничего странного в этом нет. Только этого не может быть здесь, если всё, что рассказывали про город, правда.
Вейн едет впереди, и я замечаю, как он всё больше придерживает коня. Он смотрит на сады. На один двор, на второй. Ставни во многих домах закрыты, и не просто закрыты, а забиты досками крест-накрест. У одного двора на телегу грузят сундук, скамью, связку горшков, перину, а молодая баба стоит у калитки с ребёнком на руках и смотрит, как это делают, без слёз.