— Лук убери, дядя, — говорит рябой, уже другим голосом. — В город с луком не положено.
Сижу и чувствую, как у меня холодеют пальцы на руках. Нас тут четверо, считая Зорика, против всей стражи у ворот, и ни одного нужного слова, чтобы нас пропустили у меня не находится.
Гордей разворачивает коня, подъезжает к нам сзади и говорит что-то старшему из четверых, негромко, наклонившись с седла. Тот выпрямляется, бросает рябому: «Стой тут», — и быстро идёт вперёд, к кибитке Власа, которая уже стоит по ту сторону ворот, на свету.
Полог откидывается. Влас лежит на тюфяках, укрытый шубой до подбородка. Лицо у него серое от дороги, но глаза ясные. Что он говорит, я отсюда не слышу. Стражник кланяется ему низко, два раза, и возвращается к нам уже бегом.
— Купца к господину ревизору, — говорит он. — И вас тоже. Лошадь веди сам, — это Грачу.
* * *
Мы останавливаемся вплотную к кибитке. Вейн спешивается и встаёт у колеса, внизу, опустив руки. Влас смотрит не на него, а на нашу телегу: на Киру, на Грача с луком, на меня.
Три недели они ехали рядом. Вейн залезал к нему в кибитку, проигрывал ему в шахматы, спорил с ним про Ставровы кожи, и Влас его слушал. А тут, в двадцати шагах от ворот, Вейн стоит у колеса и ждёт, пока с ним заговорят. Дорога кончилась, как только колёса въехали под арку.
— Этих двоих — назад, — говорит Влас и кивает на Киру с Грачом. — Сами ж не хотели. Травница мне сколько раз говорила: к снегу домой. Вот и пусть едут домой, раз так. Мальчишку оставь, он мне нужен.
Кира молчит. Грач тоже. Вейн поднимает голову.
— Господин ревизор. Жена у меня. Сами знаете. Пустите её, жену полечить. — Он говорит это ровно, купеческим голосом, только пальцы правой руки у него сжаты в кулак. — Я за неё отвечу.
Влас долго не отвечает. Он лежит и смотрит на Вейна снизу вверх, и я вижу, как у него двигается кадык.
— Ты меня в Лысой назад отправлял, — говорит он наконец. — Двенадцать дней, говорил, налегке. А я не поехал. И ты меня потом не бросил. Хотя мог. — Он молчит. — Многие бы на твоём месте бросили, купец. Ладно. Пусть будет, по-твоему.
Он поворачивает голову к стражнику, который так и стоит рядом, вытянувшись.
— Этих четверых впиши. Входить и выходить — когда хотят. Жить — пусть сами, кормиться — сами. — Он переводит глаза на меня. — Тебе положу жалованье. До весны. Писарь распишет. — И снова Вейну: — А селить их сам будешь. Раз просишь.
— Сам, — говорит Вейн.
Полог опускается. Вейн стоит ещё немного у колеса, потом разжимает кулак и, не оборачиваясь к нам, идёт к коню.
* * *
Писарь сидит в нише под аркой, за столом, на котором лежит раскрытая книга толщиной в две ладони. Рядом чернильница, песочница и деревянный ящик, полный медных кружков на шнурках. Писарь старый, в меховой безрукавке, с пером за ухом и вторым в руке. Нас ставят перед ним по одному.