«Дорожка 3–12: разрыв».
Паять я умею. На Земле я перепаял столько плат, что перестал считать. В последнюю ночь у меня на столе лежали три чужих телевизора. Скребок, похожий на кость, снимает нагар с концов дорожки, и под ним показывается металл, светлый, без окиси. Флюс янтарный, липкий, пахнет смолой. Я кладу его каплей на разрыв. Паяльник ложится в руку привычно, жало у него узкое, и, едва я его беру, оно начинает светиться тускло-красным.
Я беру на жало крупинку припоя, тёмную, зернистую, с блеском, и подношу к разрыву.
Припой плавится, собирается на жале в шарик и, когда я касаюсь дорожки, скатывается с неё, как ртуть со стекла. Шарик ложится рядом, на тёмную подложку, и застывает бусиной. Дорожка как была разорвана, так и осталась.
Я смотрю на бусину. Медь припой взял бы сразу, на флюсе он растекается по меди сам. Видимо другой металл, и холодным он припой не берёт. Я снимаю бусину скребком, кладу ещё флюса, шире, и на этот раз сначала грею саму дорожку, оба конца, долго, пока металл не начинает чуть менять цвет, темнеть на волос. Только потом подношу припой.
Он растекается. Не шариком, а плёнкой, тонкой, по обоим концам сразу, и затягивает разрыв, как вода — ямку. Я убираю жало. Перемычка стоит, светлая, ровная, и по ней, едва она остывает, бежит тусклый свет, от одного конца к другому, и уходит дальше по дорожке.
«Дорожка 3–12: восстановлена. Повреждение рунных дорожек: 40,9%».
Сорок и девять десятых. Я сижу на корточках у платы с паяльником в руке и смотрю на эту цифру дольше, чем на что-либо за сегодня.
* * *
Когда я поднимаю голову, вижу огонёк.
Он далеко, в самом конце коридора, там, где стены сходятся в точку. Красный, маленький, и он мигает: вспыхивает и гаснет, ровно, раз в секунду, может, чуть реже. Я смотрю на него и считаю вспышки. Двадцать. Ни разу не сбился с ритма.
На любом щите, на любом пульте у нас на заводе горел такой: дежурный, красный, значит — авария, подойди.
Я закрываю чемодан и иду к нему. Иду долго. Платы по сторонам тянутся без конца, рама за рамой, где-то целые, где-то в рыжем налёте, и шаги у меня в этом коридоре не звучат. Огонёк растёт медленно. Минут через двадцать, по моим прикидкам, коридор кончается, и я выхожу в зал.
Зал круглый, по стенам такие же платы, только крупнее, и жгуты от них сходятся к середине, как спицы к ступице. Пол здесь тёмный. Я понимаю, что это та часть, которая снаружи уходит в землю. В середине зала стоит пульт: широкая наклонная плита на одной ноге, мне по пояс, и на её краю мигает тот самый красный огонёк, размером с горошину. А вся плита светится.