Я открываю чемодан. Всё лежит, как лежало в пещере: ключи, щупы, скребок, ветошь в скатке, фляга, паяльник, коробочки с припоем и флюсом, прибор-схема в своём гнезде. Я беру ветошь и тру край панели рядом с ожогом. Ветошь чернеет сразу, а поверхность под ней только размазывается. Тогда я открываю флягу и капаю на ветошь три капли, не больше. Жидкость прозрачная, без запаха, и уходит в ткань, как в песок. Я провожу ветошью по панели один раз, от края до края, и под ней остаётся чистое, тёмное и глянцевое, на всю ширину тряпки, как у камня у околицы, когда я отмыл его в первый раз. Веду ещё раз, ниже, и снова чисто. На третий раз ветошь становится чёрной и тяжёлой, и грязь с неё ползёт обратно на панель.
Во фляге почти полно. Трёх капель хватает на полпанели, и фляги мне хватит надолго. А ветошь надо полоскать, и полоскать её не в чем. Ведро у меня есть, оно приходит по первому зову, только пустое. Наливать его придётся снаружи, и не раз, а столько, сколько тут панелей.
* * *
Вдоль ствола, у самой его нижней кромки, через ровные промежутки, я замечаю двери.
Первую я принимаю за ещё одну панель, потемнее. Потом вижу, что края у неё скруглённые, по краю идёт тонкая светлая полоса, и сама она утоплена внутрь, на ладонь. Я кладу на неё руку, и она уходит в сторону, бесшумно, как в метро.
Внутри коридор. Он идёт вдоль ствола, прямой, как штрек, высотой в два моих роста, и света в нём столько же, сколько снаружи, серого, ровного, ниоткуда. Стены у коридора не гладкие. По обе стороны, от пола до потолка, стоят рамы, и в рамах — платы.
Я подхожу к ближней. Плата большая, с дверь, тёмная подложка, по которой идут светлые линии, тонкие, с металлическим блеском, ровными рядами, с узлами на пересечениях. В каждом узле знак, сложный, как печать. Руны. Так это выглядело в амулете, под панелью, только там было мелко, с волос, а здесь каждая дорожка толщиной в спичку. От платы к стене уходят жгуты, толстые, связками, туда, где снаружи панели. Другие уходят в другую сторону, туда, где линзы. Плата стоит между ними. Панели берут, плата пересчитывает, линзы отдают. Как в любом преобразователе: вход, схема, выход.
Я иду по коридору туда, где снаружи ожоги. Платы там другие. Сначала на них только потемнение у краёв, у жгутов. Потом линии местами вспухли, почернели. Потом прожжено насквозь: дорожки разорваны, концы торчат, подложка под ними обуглена, и вокруг каждого разрыва рыжий налёт.
«Повреждение рунных дорожек: 41%».
Я подношу к прожжённой плате прибор-схему. Экран светлеет, на нём та же сетка, что я вижу глазами, только чище, и на ней мигают красным разрывы. Три, четыре, шесть, дальше я сбиваюсь со счёта. Я выбираю разрыв попроще, на краю, где прожгло одну дорожку и не задело соседние.