— Я.
— И в Тёсове лесопилку, а на Глухой Воде кожевенный тоже ты чтоли?
— Я.
— Как?
— Почистил, — говорю я. — Мох содрал. Корни срубил, что под низ ушли.
Неклюд хмыкает. Будимир, не глядя на меня, говорит Корсту:
— Мох содрал. Сорок лет мох никто содрать не мог.
— Не знали, как надо, — говорю я.
Будимир опять поворачивает голову. На этот раз он смотрит дольше, и брови у него сходятся. Здесь, похоже, не говорят, пока не спросят.
— А ты, стало быть, знал, — просипел Неклюд с присвистом. И при каждом вдохе у него в груди что-то тихо клокочет.
— Глядел. Долго глядел, потом понял.
— Кто учил?
— Никто.
— Чей ты? — Это опять Будимир, и спрашивает он уже меня, прямо. — Отец кто?
— Деревенский. Погиб.
— В деревне все деревенские, — говорит Путята и смеётся сам себе. Никто не смеётся с ним вместе.
Писарь в углу пишет. Перо скрипит, и в тишине слышно, как оно ставит точку.
— Ты вот что скажи, — Корст подаётся вперёд. — Камни. Те, что у дороги стоят, у вашей деревни. Купец говорит, чёрные. Острые. Земля вокруг голая. Кто их так? Кто тебя к камням допускал?
— Дык, всей деревней чистим, — говорю я. — Иначе как? Лес подойдёт.
Будимир и Корст переглядываются. Неклюд кашляет в кулак и долго не может перестать. Ответ правильный. Каждая деревня чистит свои камни, это они знают лучше меня, и спрашивать тут дальше не о чем.
* * *
Путята откладывает перо и откидывается на спинку стула.
— Ох, Вейну тракт достался, — говорит он, ни к кому особо не обращаясь, будто меня в комнате и нет. — Богатый тракт. Весной третий уровень принёс, за цацку из чулана. Корст, помнишь? Камешек с ямками, лечил когда-то. Хорошо хоть деревенские на это ещё ведутся, а то куда б мы тот чулан…
— Путята, — резко перебивает Будимир.
Он говорит это негромко, одно слово, и Путята замолкает на полуслове. Краснеет, берёт перо и снова начинает его крутить.
Я стою и смотрю на стол. Камешек с ямками. Его Кира держала у Зорика на груди всю дорогу до Печищ, когда Зорик не держал голову. Для них это цацка, и таких у них полный чулан. Я опускаю глаза в пол, чтобы никто не видел моего лица.
— Работы в городе мало, — говорит Неклюд, глядя мимо меня, в окно. Будто сам себе, медленно. — Работы мало, а народу нынче много. Из-за края все под купол лезут.
— Бляха-то у тебя по слову ревизора, — говорит Будимир. Он теперь смотрит на меня всё время, не отрываясь. — Ревизор — человек проезжий. Сегодня тут, к весне — в другом городе. Уедет, и слово его с ним уедет. А бляха останется. В книге у ворот. И кто тогда за тебя слово скажет?
Он ждёт. Корст смотрит в книгу. Неклюд кашляет. Путята крутит перо.