Двор гильдии огромный, но при этом довольно пустой: большие ангары, с открытыми створками и пустые внутри, старые и более свежие телеги в углу, недалеко от них большой стог соломы. В палате учёта пахнет воском. Весовщики сидят за длинным столом, и старший, увидев Вейна, кивает ему и косится на меня. Вейн проводит меня через палату к двери в дальнем конце — дубовой, с железной скобой — и стучит.
Дверь открывает сухой человек с узкими плечами, в тёмном кафтане, с пером, заложенным за ухо. Он переводит взгляд на Вейна, потом на меня, недолго, и снова на Вейна.
— Спасибо, Вейн, — говорит он. — Дальше мы сами с ним поговорим.
Вейн останавливается на пороге. Рот у него открывается и закрывается.
— Здесь подожду, — говорит он мне. И отходит к стене, садится на лавку с книгой на коленях.
Сухой человек пропускает меня внутрь и закрывает за мной дверь.
* * *
Комната небольшая, с одним окном, и почти всю её занимает стол — тёмный, тяжёлый, на резных ногах. Вдоль стены на лавке лежит то, что Вейн привёз позавчера: стопка кож, две доски, плитки на соломе. Лежит на виду, так, чтобы входящий увидел это первым. Захожу и останавливаюсь у порога.
За столом трое. Посередине, на лучшем месте, сидит грузный человек в тёмно-синем сукне, с золотой цепью поверх кафтана. Лицо у него широкое, мясистое, борода расчёсана на две стороны. Слева от него — худой старик с жёлтым лицом; руки лежат на столе, и кожа на них красная, в мелких трещинах, будто их долго держали в рассоле. Справа сидит довольно молодой мужик, пухлый, в вышитой рубахе под кафтаном, и крутит в пальцах перо. В углу, за отдельным столиком, сидит писарь и макает перо в чернильницу.
Сухой человек проходит к торцу стола, садится перед раскрытой книгой и только тогда поворачивается ко мне.
— Корст я, — говорит он. — Распорядитель палаты учёта. — Он поднимает ладонь в сторону грузного. — Будимир, старшина гильдии Третьего тракта. — Потом в сторону старика. — Неклюд, старшина солеварни. — И в сторону пухлого. — Путята, от суконной сотни.
Он называет их медленно, по одному, и после каждого имени делает паузу, давая мне время понять, перед кем я стою. Будимир за всё это время смотрит не на меня, а на Корста.
Стула для меня нет. Мне никто ничего не говорит, и я стою у порога.
Будимир поворачивает голову и смотрит на меня, долго, от лаптей до макушки, так смотрят на тёлку, которую приводят на торг. Потом снова поворачивается к Корсту.
— Ну, спрашивай.
Корст кладёт ладонь на книгу.
— Ты завод в Печищах пустил? — спрашивает он. Голос у него ровный, без нажима, каким в палате принимают камень.