— Пятьдесят один, Корст. Больше нету. Хоть меня самого на весы клади, больше нету. У меня полкольца закрыто, ты сам столбы ставил. Кто мне сто четыре соберёт? Ты? Хранители твои?
— Не мои, — сказал Корст, не поднимая глаз.
— А чьи? Норму они назначили. Не ты, не совет. Они. — Рыжий выпрямился и обвёл палату глазами, весовщиков, Вейна у двери. — Мне выселяться? Пусть. Я у брата в Ольшанах перезимую. А на тот год кто на кольцо пойдёт? Кто им пятьдесят-то соберёт?
Корст записал строку, промокнул её песком и поднял голову.
— Подпиши, — сказал он и подвинул рыжему книгу.
Тот постоял, тяжело дыша, потом взял перо, расписался, бросил его на сукно и вышел, задев Вейна плечом. Не извинился. Вейн посмотрел ему вслед и подумал, что у рыжего пятьдесят один, а у него больше, и что от этого ему не легче. Корст ещё летом сказал ему у калитки: никто не соберёт. Вейн тогда не поверил.
— Вейн, — сказал Корст. — Давай.
Вейн развязал мешочек и высыпал камни на сукно.
Они раскатились по столу горстью, чёрные, с ноготь, и между ними один крупный, с куриное яйцо, тёмный, с глубоким блеском. Весовщики оживились. Двое ближних придвинули камни к себе и стали считать в два голоса, перекладывая из кучки в кучку, по одному. Старший весовщик взял крупный камень, поднёс к лупе, повертел, положил на весы и долго смотрел на чашку.
— Третий, — сказал он.
— Восемьдесят шесть, — дополнили те, что считали мелкие. — Восемьдесят шесть мелких.
Корст записал. Он писал медленно, не поднимая глаз, и Вейн смотрел на его перо и знал, что сейчас под этой строкой встанет другая, короткая, и что Корст тянет с ней не от жалости.
— Это не всё, — сказал Вейн. Корст поднял голову. — Пойдём во двор. Покажу.
* * *
Повозка стояла у амбара, где Вейн оставил её вчера. Корст вышел за ним, с ним двое весовщиков, старший и молодой, с лупой в руке, будто забыл её отложить. Вейн откинул рогожу.
Сверху лежали кожи, сложенные стопой, тёмные, ровные. Под ними две доски. Под досками, переложенные сеном, плитки.
Весовщики посмотрели и поморщились, оба одинаково. Купцы возили в гильдию камень, и в палату учёта не носили ни досок, ни кирпича. Молодой даже усмехнулся.
Старший взял верхнюю кожу. Развернул, помял в пальцах, поднёс к лицу и понюхал, потом сложил край вдвое и провёл по сгибу ногтем, а разогнув, посмотрел сгиб на свет. Вейн видел, как он делает то же самое, что сам Вейн делал у Ставра на оглобле. Весовщик взял вторую кожу, из середины стопы, и сделал с ней то же.
— Откуда? — спросил он.
— Глухая Вода.
— Там нет кожевенного двора. — Весовщик держал кожу и не отпускал. — Я тридцать лет на этом столе сижу. Такой выделки тридцать лет не видел. Мы такую брали ещё у отцов наших, когда с кольца шкуры везли сюда сырыми, а тут их…