Граница легла поперёк улицы, ровная, как по шнуру. Вейн перешагнул её, и в лицо ему дохнуло тёплым. По эту сторону улицы были людные. Слишком людные. Во дворах стояли чужие телеги со скарбом, у колодцев толпились бабы, которых Вейн тут раньше не видел, и в каждом окне, где раньше висела одна занавеска, теперь висели две, разные. Родня пустила родню. Под куполом в доме на четверых жили теперь вдесятером, и с улицы было слышно, как за стеной кричат дети.
* * *
Дом наместника стоял у самой внутренней стены, под куполом, и с улицы видно было только его каменное подножие да два ряда окон над ним, узких, частых, с мелким стеклом в свинцовых переплётах. Дом был старый, большой, с двумя крыльями, и в нём, говорили, можно было поселить полк. Ревизора поселили в правом крыле, и у правого крыльца стояли теперь не наместниковы стражники в кожаных нагрудниках, а Власовы латники, в кольчугах.
Гордей стоял на ступенях, без шлема, и щупал на перилах резьбу. Увидев Вейна, кивнул.
— Подожди, купец, — сказал он. — У него хранители.
Он провёл Вейна в сени, большие, тёплые, с лавкой вдоль стены, и не ушёл, а сел рядом, вытянув ноги. Дверь в покои была неплотно прикрыта, оттуда доносились голоса, пока негромко.
— Как он? — спросил Вейн, кивнув на дверь.
— Ожил. — Гордей потёр лицо. — За ночь ожил. Утром сам встал, сам до окна дошёл. Под куполом-то. — Он помолчал. — А я вчера к матери ходил.
— Как она?
— За краем она. У Песочных ворот. — Гордей смотрел на свои сапоги. — Семьдесят восемь ей. Под куполом это не годы. А за краем… Я её сюда хотел, в дом. Места тут хватит, полк поселить можно. Не положено. Дом наместника. Латникам при ревизоре можно, а матери латника нельзя.
Вейн ничего не сказал. Гордей посидел ещё, потом встал.
— Ничего, — сказал он. — Найду куда. — И ушёл на крыльцо.
Вейн остался один. Он положил книгу на колени и стал слушать.
Голос Власа он узнал сразу. Ревизор говорил негромко, ему это и не нужно было.
— Я уезжал, у Кожевенной купол стоял. От крыльца до крыльца. Вернулся — треть города голая. Яблони в инее. Старики мрут, как мухи по осени. — Он помолчал. — Опять упустили.
Второй голос был по видимому человек пожилого, и тот говорил медленно, ровно и низко, почти без пауз между словами, и большими задержками между предложениями.
— Мы не упустили, господин ревизор. Мы держали Её, сколько было сил. Да сил мало. Послушников у нас мало. Ей камень класть каждый день, с утра до ночи, а класть некому. Ложи держать некому. Больных обиходить некому.
— Так набирайте.
— Город сыновей не отдаёт. — В старом голосе не было ни жалобы, ни просьбы, он перечислял. — И ещё одно. Площадь у Неё стерегла наместникова стража. А стража веры не знает. Пускала к Ней всякого, кто медяк дал. Ходили, трогали. Теперь хоть Ложи поставили, так не подойдёшь. Дай нам слово своё: стража пусть внешнее кольцо стережёт, а внутри, у Неё, только наши послушники будут. Послушник за веру и стоять должен уметь. И землю за Ложами нам дай, под огороды. Послушникам кормиться надо, а на подношения не прокормишь.