— Быстро обыскивайте их! Оружие, патроны, пайки — всё забрать! — закричал я, пинками подгоняя застывших бойцов.

Да и сам я не гнушался. Подскочил к ближайшему убитому немцу, брезгливо, но быстро сорвал с его ремня подсумки, отцепил суконную флягу, выгреб из сухарной сумки паек и подхватил тяжелый карабин «Маузер». Нашел стрелка с автоматом, которые были в каждом подразделении, взял у него магазины к МП-40.

Тащить всё это на себе будет чертовски тяжело, мы и так измотаны, но оставлять врагу оружие — преступление. И самим нужно. Боеприпаса и было-то на один бой.

Хоть какой-то материальный урон гадам будет нанесен. По крайней мере, мне так хотелось думать в ту секунду, чтобы оправдать это мародерство. Нет! Справедливая добыча трофеев! Хотя в глубине души я с горечью понимал: это всё как мертвому припарка. В страшном сорок первом наши отступающие армии оставили в котлах столько складов, танков, обмундирования и винтовок, что немцы могли бы, наверное, половину своего вермахта одеть в советскую форму и вооружить нашим оружием.

— Уходим! — жестко скомандовал я, принимая самое страшное решение, какое только может выпасть на долю командира.

Двое бойцов, посеченных осколками гранаты, были для меня уже не жильцы. Они лежали на залитой кровью траве и смотрели на меня широко открытыми, молящими, полными ужаса и боли глазами. Неправильно это. По всем писаным и неписаным человеческим законам — неправильно.

Я понимал, что своих нужно тащить на себе до последнего вздоха. Но носилок у нас не было. Плащ-палаток — тоже. А если мы сейчас взвалим их на себя… У нас и без того четверо раненых, которые еле передвигали ноги и без посторонней помощи идти просто не могли, а ведь и не обработанные еще… С двумя тяжелоранеными на руках отряд потеряет ход, превратившись в отличную, медленную мишень. Нас быстро нагонят, прижмут к земле пулеметами и уничтожат всех до единого.

И всё же, если бы я хоть на секунду верил, что эти парни выживут, я бы рискнул. Я бы попер их на своем горбу, стиснув зубы. Вот только с такими ранами в полевых условиях не живут.

Одному из них страшным осколком почти полностью разворотило живот. Молоденький солдат, почти мальчишка, лежал на спине. Он хрипел, пуская ртом розовые кровавые пузыри, и трясущимися, перемазанными в земле руками пытался запихнуть выпадающие сизые кишки обратно в рану, но…

А второй боец, которому осколком пробило грудь, видимо, желая хоть немного облегчить мою командирскую совесть, дернулся и затих. Когда я посмотрел на него, он уже ушел в мир иной, оставив в этом проклятом, залитом кровью варианте мироздания лишь свои остекленевшие глаза, смотрящие в серое белорусское небо.