Провожу вверх пальцами медленно, намеренно не торопясь, исследуя, дразня. Она выгибается в моих руках, дыхание становится рваным. Я чувствую, как она дрожит — вся, от плеч до бёдер. Месяц. Целый месяц она держала себя в руках. И вот теперь рассыпается.
Я скольжу выше, слегка касаюсь клитора, затем снова вниз, играя на грани. Не даю ей того, чего она ждёт. Специально. Пусть почувствует, как сильно ей это нужно. Как она сама хочет.
Марина стонет. Уже не прячет звук, уже не контролирует себя. Пальцы судорожно сжимаются, спина выгибается, она буквально ищет моей руки, пытается прижаться теснее. Пытается насадиться на пальцы. Хочет, чтобы я их ввёл. Но нет, ещё рано.
Когда я опять касаюсь её клитора, где она сверхчувствительная, она резко открывает глаза. Смотрит на меня — мутно, жадно, почти беззащитно. В этом взгляде всё: просьба, желание, признание.
Я снова отступаю.
Она хмурится, тихо, почти жалобно выдыхает, пытается сама направить мои пальцы. Нет. Не сейчас. Ещё рано. Сегодня ты должна захотеть не просто телом — собой.
Я продолжаю медленно сводить её с ума, чувствуя, как она теряет терпение, как срывается её дыхание, как тело перестаёт слушаться разум.
И в какой-то момент она не выдерживает. Поворачивает голову, тянется ко мне, к моим губам — с мольбой, с отчаянным желанием, уже не играя.
Сама.
— Илььья… — стонет, почти неслышно.
И именно сейчас раздаётся резкий звонок домофона.
Марина
Мне кажется, у меня сейчас случится инсульт. Я точно никого не жду.
Олька — единственная, кто мог бы заявиться без предупреждения, — уже вчера вечером укатила к матери в деревню. К детям. В субботний вечер она точно не сорвётся обратно в город. Значит, ошиблись. Просто ошиблись.
Но звонок повторяется.
Я мысленно насылаю на неизвестного все возможные кары небесные. Я была в шаге. В одном чёртовом шаге от оргазма — и вот это.
По-прежнему прижимаюсь спиной к груди Ильи, торопливо пытаясь привести себя в порядок: уложить грудь в лифчик, поправить трусики, восстановить дыхание. Неловко. Смешно. И совершенно бесполезно.
Пытаюсь встать.
Илья не пускает. Сжимает крепче, удерживает и хрипло шепчет мне в шею:
— Ты кого-то ждёшь?
— Нет… — голос не мой. — Наверное, ошиблись.
— Тогда не открывай. Позвонят и уйдут.
Мы замираем. Просто сидим, почти не двигаясь, тяжело дышим. Его дыхание касается моей шеи — и по телу снова прокатывается волна мурашек.
Когда звонок домофона обрывается, мы будто синхронно выдыхаем.
И я понимаю — до боли в губах хочу его поцеловать. Не продолжить. Начать. По-настоящему.
Поворачиваюсь к нему. Медленно. Провожу подушечками пальцев по его губам — тёплым, мягким. Он замирает. Не дышит. Смотрит на меня слишком внимательно, слишком серьёзно.