— А если я окажусь совсем не такой, какой вы меня представляете? — спросила я. — Вдруг я стану шумной, упрямой и буду читать за столом?
— С двумя первыми недостатками я уже знаком. А, с третьим… Даже не знаю… Мне, наверное, придётся смириться и купить большой стол для чтения.
Я засмеялась, потом сама подошла к нему. Кристиан обнял меня с привычной осторожностью. Было странно прижиматься к груди, под которой не билось сердце, и всё же чувствовать, как он делает глубокий вдох, а его ладонь тёплым жестом ложится мне на спину. Он был бессмертным существом, но не перестал быть мужчиной.
— Я боялась, что вы не придёте за мной сегодня вечером, — призналась я.
— Я дал вам слово.
— Знаю. Только мне раньше часто давали слово, а потом забывали о своих обещаниях.
Кристиан отстранился настолько, чтобы посмотреть в моё лицо.
— Я могу ошибаться, Мартина. Наверняка, буду. Но исчезать без объяснений не собираюсь.
Мне захотелось сказать, что мне этого недостаточно, чтобы доверять ему всю жизнь. И всё же именно такие слова, лишённые красивой торжественности, почему-то звучали убедительнее обещаний вечного счастья.
— Мне кажется, я скучала по вам всю жизнь, — прошептала я. — Просто раньше не знала, как вас зовут.
Он замер. В его тёмно-серых глазах промелькнуло удивление, и я испугалась, что сказала нечто слишком неприличное или неподобающее, но Кристиан наклонился и поцеловал меня холодными губами в висок.
— Тогда нам придётся наверстать очень много времени, — ответил он.
После этого он оставил меня отдыхать в моей собственной комнате. Я закрыла дверь на ключ, подержала ладонь на прохладном металле замка и открыла снова. Мне нравилось это новое ощущение — самой решать что-то в этой жизни. За окнами медленно светало. Я сняла ботинки, распустила волосы и почти сразу уснула.
Проснулась я, когда был уже полдень, и первым делом испугалась, что опоздала. Потом увидела незнакомый потолок и вспомнила, что колокола больше не диктуют мне время подъёма. Я лежала несколько минут, наслаждаясь этим открытием, а затем села и громко сказала:
— Я проспала. И никто не заставит меня переписывать молитвенник.