КРИСТИАН
Чикаго, четверг, 19 мая 1927 года
В Чикаго было удивительно много людей, которым следовало бы возвращаться домой пораньше.
Я думал об этом, стоя под железными опорами надземной железной дороги и наблюдая за последними пассажирами. В десятом часу вечера город не собирался засыпать. По Вабаш-авеню грохотали вагоны, автомобильные гудки спорили с трамвайными звонками, из дверей подвального заведения просачивалась музыка. Дождь закончился совсем недавно, и мокрый асфальт отражал электрические вывески с такой старательностью, словно хотел выдать себя за другую улицу — наряднее и богаче.
Вода стекала с навесов тонкими струями, собиралась в тёмных лужах у бордюров и блестела на рельсах, по которым с металлическим воем проходили трамваи. Из открытых дверей ресторанов выползали запахи жареного мяса, табака и дешёвого кофе; на перекрёстках спорили извозчики, а мальчишки с вечерними газетами выкрикивали заголовки так громко, словно от этого зависела судьба страны. В окнах верхних этажей зажигался свет. Где-то играло пианино, где-то хлопнула дверь, и сразу вслед за этим женский голос рассмеялся — звонко, свободно, без оглядки на прохожих.
Чикаго умел быть одновременно прекрасным и отвратительным. Он не скрывал ни богатства, ни нищеты, не стеснялся собственных запахов и не пытался казаться добрее, чем был. В этом городе можно было за один вечер услышать оперную арию, увидеть драку из-за последнего места в трамвае и обнаружить, что человек, с которым ты утром пил кофе, к ночи уже исчез. Мне нравилось, что здесь никто не обещал безопасности. По крайней мере, не всерьёз.
Я любил этот город за его наглость. Чикаго никогда не спрашивал, достоин ли ты жить в нём. Он просто предоставлял возможность доказать это — либо умереть при попытке.
Моё преимущество заключалось в том, что с последним у меня были определённые сложности.
За девяносто лет я успел сменить множество убеждений. Одно оставалось неизменным: охотиться на голодный желудок неразумно, а на сытый — скучно. В тот вечер я выбрал голод и теперь подумывал, что стоило остаться дома.
— Эй, приятель!
С противоположной стороны улицы раздался мужской окрик. Я даже не повернул головы. Разгорячённый вином торговец кричал вслед удалявшемуся кучеру, но живые люди вообще отличались поразительной способностью заниматься чем угодно, лишь бы отвлекать меня от собственных мыслей.
Я двинулся к северу. В нескольких кварталах отсюда находилась тихая улица, которую я облюбовал для охоты: не слишком безлюдная, чтобы прохожий насторожился, но достаточно тёмная, чтобы никто не успел запомнить лица. За прошедший год я усвоил неприятную особенность должности главы клана: любую личную ошибку теперь можно было использовать как общественную.