Мира это понимала.
Но всё равно каждый раз, перечитывая, ощущала одно и то же болезненное чувство.
С Анатолием автор обошлась слишком жестоко.
Слишком удобно записала его в тех, кого можно любить как персонажа, но нельзя выбрать как человека.
Слишком старательно подчёркивала: да, он прекрасен в своей верности, силе, любви, но… нет. Не он.
— Будто ты сама в него не влюбилась, — пробормотала Мира себе под нос.
И тихо усмехнулась. Конечно, влюбилась. Не так, как влюбляются в реальных людей. Скорее так, как привязываются к образу, который почему‑то не отпускает. К человеку, про которого думаешь на следующий день после прочтения. Через неделю. Через месяц.
К тому самому персонажу, из‑за которого спорят на форумах, пишут длинные комментарии, делают подборки цитат и с пеной у рта доказывают:
«Нет, вы не понимаете, он глубже, чем вам кажется».
Мира захлопнула книгу, положила ладонь на потёртую обложку и на секунду прикрыла глаза.
За окном глухо перекатился гром.
Она поморщилась, но не от страха — просто от неожиданности. Потом осторожно слезла с подоконника и подошла к письменному столу. Выдвинула нижний ящик. Там, под папками с набросками, карандашами и незавершёнными заказами, лежал её скетчбук.
Мира достала его почти бережно, как достают что‑то личное, не предназначенное для чужих глаз. Толстая бумага, закладка, потемневшая резинка на обложке. Скетчбук хранил множество лиц, рук, силуэтов, сцен, случайных идей, фрагментов чужих историй.
И одну историю особенно.
Она раскрыла его почти сразу на нужной странице. С портрета на неё смотрел он. Анатолий Бурый. Тёмные волосы. Жёсткая линия челюсти. Спокойный, тяжёлый взгляд человека, который слишком много видел и слишком много держал на своих плечах. В рисунке были тени, чуть размытый фон, резкие скулы, складка между бровей и та самая сдержанная сила, которую Мира так долго пыталась поймать карандашом.
Она провела подушечками пальцев по краю страницы.
Конечно, разглядела. В том‑то и дело. Она сама создала его таким — сильным, преданным, любящим до саморазрушения. Увидела в нём всё. А потом всё равно оставила за чертой чужого счастливого финала.
Мира ещё несколько секунд смотрела на рисунок, а потом медленно закрыла скетчбук. Прижала его к груди и тяжело выдохнула. И почти шёпотом, будто признаваясь в чём‑то странном даже самой себе, сказала:
— Я бы выбрала его.
Слова прозвучали тише дождя, грома и звуков города за окном. Но от них вдруг стало как‑то особенно пусто и честно.
Мира подняла взгляд.
За стеклом ночь дрожала от дождя. Чёрная, мокрая, живая. И в какой‑то момент ей показалось, что в отражении, среди размазанных огней и бегущих капель, появилось чужое лицо.