А я еще раз затянулась трубкой, стараясь за облаком дыма скрыть появившуюся в пальцах дрожь.

— Знаешь, Чарли, что хуже всего после взрыва бомбы на тихой, мирной улице? Я тоже не знала… до сегодняшнего дня. Дети. Ваши человеческие детеныши очень глупые, Чарли. Они совсем не понимают, почему им вдруг стало больно и течет кровь, много крови. Почему няня или даже мама вдруг упала, лежит и больше не отвечает. Хочешь им помочь, а они пытаются вырваться и убежать. Им уже больно и страшно, а тут их еще пытается схватить грязное и окровавленное чудище. Ты хоть когда-нибудь в своей никчемной жизни пытался выдернуть кусок стекла из раненого ребенка, Чарли⁈

Тинсмит молчал. Правильный поступок, открой он сейчас рот, любое оправдание я забила бы обратно вместе с зубами. А так просто выбила одним ударом трубку о бортик и утрамбовала еще одну порцию табака. Немного просыпав — пальцы еще дрожали.

— «Руки по локоть в крови невинных жертв», так вы любите говорить? У моего друга из Ночной Гвардии сегодня именно такие руки. Он пытался спасти раненую беспризорницу и не смог. Теперь Аллан очень хочет найти ответственных за взрыв и мне совсем не хочется думать о дальнейшем. У вас, людей, иногда прорезается болезненно богатая фантазия, а он еще и служил в южных колониях и насмотрелся там всякого. Мы, эльфы, выше подобного… например, я всего лишь хочу отрезать чью-то голову и потом долго пинать её ногами. Ты понимаешь меня, Чарли Тинсмит? Сколько крови будет стоить построение вашего прекрасного будущего? Ты лично готов заплатить эту цену?

— Не готов, — тихо, не поднимая головы, ответил Тинсмит. — Но… есть многие, кто согласятся. Вы бывали в трущобах, инспектор? Их еще называют «рабочими кварталами», но суть не меняется. Работай или подохни, а вернее, работай и подохни. Жизнь без надежды на жизнь. Дети… без детства. Да, я знаю, детский труд запрещен целой кучей указов королевы и большого тинвальда, но всегда найдется множество мест, куда закон добраться не сможет… или не захочет. И есть еще зеленокожие… местные ненавидят их, считая, что те отнимают и без того жалкие крохи, а сами «зеленушки» научились ненависти еще дома, за океаном.

Студент поднял голову и посмотрел мне в глаза.

— Ты спрашиваешь про цену, дочь мудрого лесного народа? Скажите сами, какую цену имеет чужая жизнь для того, кто не ценит свою? Или может, вы покажете нам путь, по которому можно пройти?

«Показать наш путь⁈», мысленно взвыла «дочь мудрого лесного народа», «Да мы последние шестьсот лет этим занимаемся!»

Вслух я этого говорить, понятное дело, не стала. Как и некоторые прочие «мудрости» из истории попыток наших рас хоть как-то примириться со наличием друг друга на одном клочке суши.