Эррен открыл нужную страницу.
— Нет. В журнале она также отсутствует.
— Значит, испытание продолжается, — сказала я. — А моя задача связана с живым контуром.
Нолл замолчал. В его лице ничего не изменилось, зато взгляд несколько раз прошел от Эррена к Совету и обратно. Он искал формулировку, которая вернула бы зал под его управление.
Кейлан покинул свое место у боковой стены раньше, чем ректор нашел нужную формулировку. Служащий внутреннего контроля попытался остановить Кейлана рукой, но тот вложил снятый кураторский знак ему в ладонь и прошел дальше. Он остановился на краю свободного круга перед первым рядом, на виду у Нолла и Совета.
— Я был неправ, — сказал Кейлан.
Кто-то в первом ряду перестал шуршать бумагой. Кейлан не стал смягчать признание объяснениями или ссылкой на приказ ректора.
Он повернулся к членам Совета.
— Слова Веннской подтверждаются. Мы собрали сорок одну страницу: приказы, переписку и выписки из трех служебных журналов. Один принадлежит ректору. Все копии сняты до сегодняшнего испытания.
— Покажите, — сказал Тейн.
Кейлан поднял взгляд к галерее. Соррен уже держал в руках плоский черный футляр.
И футляр все это время прятался под свертком с законом. Соррен сдвинул описи, прижал локтем зацепившийся за застежку лист и поднял футляр над перилами.
— Оригиналы под архивной печатью, — сказал он. — Здесь две сверенные копии.
— Одну сюда, — велел Тейн.
Но служебная лента на первом кольце заела, и футляр качнулся над первым рядом. Эррен перехватил его, проверил сургуч и поставил на стол. Кейлан открыл крышку, отогнул крепление и перевернул несколько листов к Совету. Стали видны даты, номера журналов и подписи. На одной странице ректорская печать стояла у самого края.
Нолл посмотрел на него.
— Вмешательство куратора в финальное испытание подопечной нарушает процедурную нейтральность.
— Знаю.
— Вы лишитесь права кураторства.
— Да.
— И допуска к живым контурам.
Кейлан посмотрел на меня, затем снова на ректора.
— Это будет решать комиссия.
— Вы знали, чем рискуете?
— Знал.
Он произнес это без оправдания. Несколько недель назад я уже слышала большую часть фактов. Но знать о готовности принести папку и видеть, как человек кладет ее перед Советом, оказалось разными вещами. Во рту пересохло, и мне пришлось прижать язык к небу, чтобы голос не изменился.
Кейлан сделал свою часть. Теперь все материалы лежали не в тайнике, а на столе перед свидетелями. Я снова повернулась к контуру.
В глубине закона все еще держались два готовых решения. Старое принадлежало Ноллу. Оно называло часть даров опасными и позволяло ограничивать их без уведомления. Серебряная связка предлагала равенство, за которым сразу появлялся новый распорядитель. Слова звучали мягче, но привычка оставалась прежней. Человек получал право только после того, как кто-то наверху соглашался его выдать.