До малого зала я добиралась через служебную лестницу. Не потому, что путь был короче. На главной галерее в это время расходились студенты после вечерней практики, и появление первокурсницы у закрытого учебного помещения быстро превратилось бы в тему для трапезной. Записка Дар-Ортиса лежала между страницами моего конспекта и содержала всего четыре слова: «Малый зал. После занятий». И никакой подписи. Да она, собственно, и не требовалась.
У двери я все же оглянулась. Коридор был пуст, только у дальнего окна колыхалась штора. Когда я вошла, Дар-Ортис сразу провел пальцем по внутренней стороне косяка. Темная руна замкнулась, и шум академии отступил, будто дверь стала толще в несколько раз.
— За вами никто не шел?
— Если и шел, то очень старательно изображал пустой коридор.
Он не счел ответ достаточным. Проверил защиту еще раз, дождался ровного темного свечения и только потом отошел к столу. Официальные четверговые встречи проходили иначе. Открытый кабинет, журнал на краю стола, отчет по программе и время, записанное в расписании. Здесь не было ни журнала, ни свидетелей, ни документа, которым можно было объяснить свиток из личного архива. Малый зал существовал для работы, которую нельзя было оформить правильной строкой.
На столе лежал серый футляр, который я видела на первом ночном занятии. Теперь крышка была открыта. Внутри находился узкий свиток, все еще свернутый и перехваченный темной лентой. На восковой печати стоял знак раскрытой скобы, тот самый, что был выгравирован на ключе и нарисован возле третьей плиты западного крыла.
Ключ в моем кармане нагрелся еще до того, как я подошла к столу. Металл отозвался не на стены малого зала, а именно на печать. Темная линия на рукояти стала глубже и легла под пальцами ровной бороздкой.
— Сегодня мы будем работать со свитком, — сказал Дар-Ортис.
— С тем самым, который вы нашли под плитой два года назад.
— С ним.
— Почему он до сих пор запечатан?
— Потому что снять внешнюю печать может только пробужденный ключ в руке признанного читателя. Темными Чернилами я сумел приподнять край, но верхний слой начал гореть. Второй попытки свиток мог не пережить.
Я вынула ключ. Он потянул ладонь к центру печати так уверенно, будто два года ожидания относились не к Кейлану, а ко мне.
— Приложите знак к знаку, — сказал он. — Не поворачивайте и не давите.
Металл коснулся воска. Печать не треснула и не распалась. Темная линия разошлась от центра по окружности, лента сама ослабла, а ключ лег в неглубокую выемку, которой я раньше не заметила. Воск под ним стал прозрачным, словно перестал быть преградой и превратился в окно.