Петр все так же выходил к сердцу корабля дважды в день. Однажды я почувствовал, как он посмотрел на меня через восприятие корабля, но его внимание быстро исчезло. Похоже, я интересовал его только в том контексте, что лишь от меня зависело, когда нам можно будет возвращаться домой.
Через две недели я наконец встал, и корка сошла с меня пластами. Сейчас, освоившись более-менее, прочувствовав и «распробовав» ледяную энергию, мог сказать, что корабль сел туда, где было удобно сесть, а не туда, где этой энергии много.
Так что я прошел надо льдом полсотни километров к, вероятно, северу, и убедился в собственных догадках. Ледяной Дух распределялся по планете неровно. У корабля, он был тоньше, чем в полусотне километров к северу, а там тоньше, чем еще дальше.
В итоге пришлось уйти на несколько сотен километров в ту сторону, где восприятие показывало большую плотность. Летел низко, вдоль трещины, и каждые сто километров Дух подо мной становился тяжелее, пока не стал тяжелее раза в полтора против того, что было у трапа.
Вирр отозвался на вторую ночь моей медитации на новом месте.
Не позвал, нет, просто я сам потянулся к нему по связи, как делал каждый день, и каждый день она, конечно, молчала. А тут он ответил — картинкой: лед, он сам стоит на льду, а над ним двигается что-то белое и медленное. Живое. Я удивленно поднял бровь. Неужели даже в таком месте могла существовать жизнь?
Спросил, где он, и понял раньше, чем он ответил, что ответа не будет, как минимум потому, что сам не чувствовал, откуда он говорит. Связь шла, образы в ней шли, а направления и расстояния не было. В ледяном Духе планеты, кажется, то и другое глохло, как голос в воде: слышать слышно, а откуда — не понять. Он мог быть в десяти километрах или на другой стороне планеты.
Потом пришло словами, насколько это у него слова: «Жив. Тяжело. Хорошо».
Я не стал спрашивать, что значит «хорошо» на планете, где над ним двигается что-то непонятное. Для него, кажется, это и было хорошо: есть с кем драться, и холод не дает отлежаться.
Ему здесь было чем заняться, а мне, по большому счету, нет, и я с усмешкой подумал, что из нас двоих эта планета выходит более полезной именно для него.
Месяц на этом месте я просидел так же, как две недели у корабля, только холод теперь входил быстрее, а белое пламя росло заметнее.
Вирр отзывался еще дважды — оба раза картинкой и оба раза без места: лед, он на льду и каждый раз с кем-то сражается. Я привык считать это за «жив» и большего не ждать.
Лед на этой планете трещал все время от перепадов между днем и ночью, и я давно перестал это слышать, но в середине месяца треск пошел по кругу.