Старейшины в проеме молчали. У них был свой расчет. Убей я сейчас наследника, в доме останется тело старшего сына главы, а за телом придет Коллегия со следователями и приставами. Следствие по смерти наследника рода перевернет здесь все. Дойдет и до Фаины, до эфирного тела, которое они прятали от Империи.
— Полетим вместе, — сказал я и обернулся к старейшинам: — Один из вас покажет дорогу. Если Фая там, живая, и скажет мне сама, что у нее все хорошо, я отпущу его прямо у порога. Если ее там не окажется, долго искать виноватых мне не придется.
Они должны были понять, что торга не будет. Старик первым опустил ладонь, которой до того держал Эфир наготове, и ушел наверх, к станции связи — видимо, слать весть.
Прятать Фаю теперь им было не с руки, потому что наследник летел со мной. Грузный посмотрел вслед старику и тоже пошел из коридора наверх. Женщина осталась в проеме одна — караулить нас, чтобы я не натворил глупостей.
Наверх я так и вывел его, за горло, через коридор и холл, мимо прислуги. Во дворе двое из троих Туманностей еще лежали, третий сидел на отмели, держась за голову. Крушитель я убрал за спину.
Четверть часа назад мне предлагали стол и вечер ожидания, а теперь слали весть вперед, чтобы меня там ждали. Я подтянул наследника ближе, после чего перехватил его так, чтобы он оказался прижатым ко мне спиной (так шансы, что меня атакуют, были еще меньше), и встал на первую ступень.
Грузный поднялся над парком первым и пошел на восток, не оглядываясь, а я двинулся за ним по ступеням Корня, прижимая к груди наследника Серебряковых.
Двор с лежащими Туманностями остался под нами, потом остались и Ливны. Дальше шли поля, потом город с башнями, потом снова поля — и так, пока солнце опускалось к горизонту у нас за спиной.
Грузный шел одним темпом, довольно быстрым для Туманности, но не предельным, и ни разу не попробовал ни оторваться, ни повернуть. Он знал, кого ведет за собой, и, похоже, не хотел проверять, что я сделаю с наследником, если его самого потеряю из виду.
Наследник первые полчаса молчал. Эфир свой он не трогал, не согревался им и тем более не бил. Но дышал спокойно, и голос, когда он наконец заговорил, был таким же, без заискивания и без угрозы.
— Род этого не забудет. Даже если ты никого не убил.
— Если она цела, вспоминать будет нечего. А если нет, то забывать будет некому.
Он на это не ответил, да я и не ждал ответа. За горло его до сегодняшнего дня наверняка никто не брал, и злиться на него за молчание было бы глупо. Так что дальше мы летели молча. Я смотрел вперед, на спину грузного и на землю, что уходила под нами в закат.