Остальной путь я думал о том, что оставлял за собой: пепел под льдом, дом с открытой дверью за выпасом деревни, пепелище сражения за Мильском, о котором, скорее всего, будут говорить еще многие годы, как о бое небожителей.
Кстати, улетая, я об этом не подумал, было не до того, но на обратном пути нужно будет проверить, сумели ли мильские и, вероятно, морозовские Маги остановить пожар.
Еще был Савелий, у которого я спрашивал про Николая. С учетом того, что в теле главы не нашлось ничего, что могло бы быть физическим воплощением Сердца Золотого Огня, скорее это была некая техника, которую одновременно мог использовать только один человек. А значит, у Соколовых уже знали, что Николай мертв.
Вероятность того, что Савелий поймет, что его убил я, была далеко не нулевой. Но делать с этим что-либо было уже поздно. Единственным вариантом разобраться с проблемой было убийство Савелия и Клавдии, а делать этого я, разумеется, не собирался. Так что будь что будет.
К нужному месту под Гжатском я добрался перед самым рассветом, когда небо над лесом уже посерело, а внизу еще держалась ночь. Шел над вершинами низко и медленно, ориентируясь по его кривой карте, и вел восприятие по земле — полосу за полосой.
Искал не люк, а то, что должно было лежать под ним: вещи, годами пробывшие при человеке с Сердцем Золотого Огня, не могли не держать в себе хоть каплю его энергии. На третьем проходе я поймал эту каплю, спустился на небольшую поляну в молодом осиннике и нашел под дерном люк.
Под ним была короткая лестница и сухой погреб в камне, без единого пятна сырости, сделанный с умом и не на один год. Вдоль стен стояли сундуки и полки. Я не стал ничего открывать сразу. Пошел туда, где сильнее всего фонило энергией, и это оказался одинокий сосуд на отдельной полке, в стороне от всего.
Он был похож на дорожную флягу, какие берут в горы, чтобы питье не остывало, только тяжелее, с двойными стенками и из незнакомого мне металла. Я отвернул крышку. На дне, как он и говорил, оставалось немного. Энергия внутри была густая и какая-то щиплющая, что ли. Пахло сладковато и горько разом, как перестоявший мед. Я тронул языком каплю с края.
Она пошла в горло, и я почувствовал, как это вытягивает из меня Единый, чтобы разменять его на жизненную силу. Мне такое ни к чему. Я закрутил крышку.
На горлышке была пломба, что-то вроде бирки: ее вскрыли так, что на вид она осталась целой. Надрезали по самой кромке и подняли ровно настолько, чтобы крышка отворачивалась. Умелые руки работали.
Взял ее двумя пальцами, чтобы рассмотреть, но она вдруг рассыпалась у меня в труху. Я не понял, отчего. Отряхнул руку и поставил сосуд на место. Осмотрелся.