Но разница между нашими запасами была не той, с какой можно стоять спокойно. Если я прикинул неверно и он выдержит еще три десятка валов, я останусь ни с чем. Однако отступать не собирался. Даже если умру, я собирался забрать его с собой. Отсюда он сегодня не уйдет никаким образом.
Спустя девять атак, десятую он направил не в меня.
Видимо, тоже понял, что меня ему не пересидеть, и ударил поверх меня, к городу. К крышам в двух километрах, к улицам с людьми. А потом развернулся и рванул прочь.
Я успел, потому что вал у него был огромный, но шел медленнее меня. Я вышел ему наперерез в воздухе, по ступеням Корня. С тем щитом, что успел поднять на ходу, и принял его, втягивая Единым золотое пламя к себе.
Щит продержался треть секунды, доспех принял остальное, и пластина справа, что с дырой, не выдержала, полностью расплавившись. Она капала на землю раскаленными каплями, а я летел вниз вместе с валом, принимая его на грудь, пока вал не иссяк.
Упал на выжженную землю опушки, на спину. Небо надо мной было в дыму.
Заставил себя встать и, ощущая адскую боль в обожженной коже, поспешил в погоню, намереваясь, если что, использовать взрывы, чтобы посылать себя вперед. Это оказалось лишним.
Через пару километров я нашел под деревом. Он сидел, держа перед собой руки. Они дрожали так, что золото с них стекало каплями. Рубахи на нем не было — она сгорела. Грудь слева была черной до низа ребер, и в черноте горело Сердце: свет от него шел сквозь кожу, как сквозь бумагу.
Он не рассчитал сил. Потратил слишком много на попытку побега. Больше у него не было ничего — ни Эфира, ни Падмы. Он сжег все это. Сжег энергию моей матери, чтобы попытаться сбежать от мести за ее кражу. Интересно, сколько в этом было уровней иронии?
Я приземлился перед ним. Кистень ушел ему в правую руку, в предплечье, и предплечье сломалось. Вторым ударом сломал ему левую. Потом подошел и переломал ему ноги.
Он кричал, и я дал ему кричать. Делалось все для того, чтобы он не встал, не улетел, не ударил, пока я не узнаю того, что хотел узнать. А еще потому, что он должен был страдать.
Браслет цепи я расстегнул и защелкнул на его руке поверх перелома. Энергию кандалы не гасили, но держали его на привязи.
Потом я поднялся вместе с ним в воздух и перевел внимание в сторону города. Сосны были повалены и выжжены сотнями, если не тысячами, но ветер шел на запад, в лес, от города. Крыши Мильска были целы все, до последней, и на этих крышах стояли люди. Много людей.
Они не бежали. Просто жались на крышах и у заборов на самом краю города и, думается, смотрели сюда, завороженные сражением, масштаба которого не понимали. Когда-то я также слышал в небе отголоски сражения Звездного и брата Аркадия, убегая через лес от Топтыгиных.