Чужое вышло сквозь меня. Не из Ока и не из Единого, а откуда-то из самого моего Я, и пошло через мои глаза к ней, пока я на нее смотрел.
Холод скользнул по позвоночнику сверху вниз, до поясницы, и появилась странная легкость в затылке. Я попробовал перекрыть этот канал, но не вышло. Это не зависело от меня.
Алина изменилась у меня на глазах за те три или четыре секунды, что длился этот холод. Злость с лица ушла первой. Потом взгляд опустился в пол, а когда вновь вернулся ко мне и остался, то уже был другим, без всякой силы. Рука медленно опустилась, другая легла поверх, и так она и замерла передо мной, сложив руки у пояса.
Холод в позвоночнике оборвался. Фомы рядом больше не было.
— Чего вы хотите? — спросила она тихо.
Голос был ее, а слова — нет. Она ни разу за всю неделю не говорила мне «вы» и ни разу не спрашивала, только требовала.
Я шагнул назад и наткнулся лопатками на стену.
— Ничего, — сказал я ей. — От вас мне ничего не нужно.
Она кивнула и осталась стоять.
— Фома, — сказал я уже в полный голос, не заботясь, кто меня услышит. — Какого черта это было? Что ты с ней сделал?
Ответа не было.
— Вернись и сними с нее это. Сейчас же. Я тебя об этом не просил! Слышишь?
В коридоре никого не было, кроме меня и девушки, а она ждала, не шевелясь, и слушала мой голос. Фома не отзывался даже тем ощущением рядом, по какому обычно было понятно, что он здесь.
Я с силой выдохнул и разжал кулаки.
Алина так и стояла, глядя на меня. Что бы я сейчас ни сказал, она это сделает: и в этом я был уверен так же, как в том, что стою на ногах. От этой уверенности меня замутило.
Я развернул Алину за плечи к двери и подтолкнул со словами:
— Ложитесь спать. Утром ни к какому аппарату вы не идете. И продолжите жить, как жили раньше. Ясно?
— Ясно.
Она вошла в комнату и легла, не раздеваясь, поверх покрывала, лицом к стене. Я прикрыл за ней дверь и остался в коридоре.
К аппарату она утром не пошла и больше о нем не вспоминала. Не вспоминала, насколько я мог судить, и о той ночи, как и о том, что ей было от меня нужно.
Вставала, завтракала, писала письма, выезжала в Болхов, принимала соседей и переодевалась по три раза на дню. Со стороны не изменилось ничего. Изменилось то, что на любое мое слово она теперь отвечала «да».
Пользоваться этим я не стал. Благородство тут ни при чем, просто каждый раз, когда она поворачивала ко мне это послушное лицо, под ребрами сжимался тот же спазм, что и в коридоре.
Взял я от ситуации всего две вещи, и первая была проста. Мне нужно тренироваться, а слугам об этом знать незачем. Алина в тот же день распорядилась, чтобы мне дали неограниченный доступ к тренировочному комплексу — подземному опять же. У Станислава на это был как будто пунктик. Вторая требовала времени, и ее я пока не трогал.